Домом пахнет от печурки красной,
Из открытой дверцы – добрый свет.
Чисто, мягко, тихо… Всё напрасно.
Ни черта ему покоя нет.
Он ещё кипит в угаре боя,
Немца ищет воспалённый взгляд.
И в лубок закованной рукою
Держит он незримый автомат.
Загремит в печурке сук сосновый,
Ветка треснет, пламя загудит, –
А сержанту кажется, что снова
Он идёт в атаку впереди.
И брезент санротовской палатки
На ветру трещит, как пулемёт, –
А сержант хрипит: «Пора, ребятки.
Через ров, одним броском, вперёд!»
Вот сестрица лоб ему рукою
Гладит, и баюкает как мать…
Отойди, оставь его в покое,
Не мешай сержанту воевать.
Если б в этот миг слетать могла ты
За реку, где бой кипит у рва, –
Увидала б, что его солдаты
Выполняют все его слова.
Тащу корявые корни.
Упорны они, непокорны.
Они угнетают руки
Подобно ржавым оковам.
Еврей-священник – видели такое?
Нет, не раввин, а православный поп,
Алабинский викарий, под Москвою,
Одна из видных на селе особ.
Когда перед сосновым бором,
Как поезд, с лязгом, встал отряд,
Майор немецкий тусклым взором
Окинул русских сосен ряд.
Лес и луг светлей и чище,
И подробней стали,
Будто мир протёр глазищи,
Что во сне устали.