Под одеялом, укрощая бег,
фигуру сна находит человек.
Не месяц – длинное бельмо
прельщает чашечки умов;
не звезды – канарейки ночи
блестящим реют многоточьем.
А в темноте – кроватей ряд,
на них младенцы спят подряд,
большие белые тела
едва покрыло одеяло,
они заснули как попало:
один в рубахе голубой
скатился к полу головой,
другой, застыв в подушке душной,
лежит сухой и золотушный,
а третий – жирный, как паук,
раскинув рук живые снасти,
храпит и корчится от страсти,
лаская призрачных подруг.
А там за – черной занавеской,
во мраке дедовских времен,
старик отец, гремя стамеской,
премудрости вкушает сон.
Там шкаф глядит царем Давидом –
он спит в короне, толстопуз;
кушетка Евой обернулась –
она – как девка в простыне.
И лампа медная в окне,
как голубок веселый Ноев, –
едва мерцает, мрак утроив,
с простой стамеской наравне.
Видишь – воздух шевелится?
В нем, как думают студенты,
кислородные частицы
падают, едва заметны.
Могучий день пришел. Деревья встали прямо,
Вздохнули листья. В деревянных жилах...
Уступи мне, скворец, уголок,
Посели меня в старом скворешнике.
Отдаю тебе душу в залог
За твои голубые подснежники.
В этом мире, где наша особа
Выполняет неясную роль,
Мы с тобою состаримся оба,
Как состарился в сказке король.