Овечья шерсть и шерсть верблюжья
Нужны для фронта как оружье.
В морозы теплое белье
Бойцу – и печка и жилье.
Лом железный соберем
Для мартена и вагранки,
Чтобы вражеские танки
Превратить в железный лом!
Распустился ландыш в мае
В самый праздник – в первый день.
Май цветами провожая
Распускается сирень.
Дождь идёт и пыль толчёт,
Будто перец в ступке.
Все девчонки у ворот
Подбирают юбки.
Видишь, смотрят из гнезда
Два молоденьких дрозда.
Клюв покажет первый дрозд,
А второй покажет хвост.
Говорила мышка мышке:
– До чего люблю я книжки!
Не могу я их прочесть,
Но зато могу их съесть.
– Это кто упал? Сережа?
– Нет, не он, – его одежа.
– Что же стукнула одежа?
– В середине был Сережа.
Две медведицы смеются:
– Эти звезды вас надули!
Нашим именем зовутся,
А похожи на кастрюли...
Серый волк сидит в овраге,
Мокнут уши у бедняги.
Вылезет – посушит
Вымокшие уши.
– Где ты была сегодня, киска?
– У королевы у английской.
– Что ты видала при дворе?
– Видала мышку на ковре!
На крапиву
Не садись.
Если сядешь –
Не сердись!
Стыд и позор Пустякову Василию:
Он нацарапал на парте фамилию,
Чтобы ребята во веки веков
Знали, что в классе сидел Пустяков!
Есть у старушки телушка-пеструшка.
Травку в корзине ей носит старушка.
Бабушкин козлик не ходит со стадом
Бабушка кормит его виноградом.
Знаешь буквы А, Бе, Це?
Сидит кошка на крыльце,
Шьет штанишки мужу,
Чтоб не мерз он в стужу.
Сенокос идет в июле,
Где-то гром ворчит порой.
И готов покинуть улей
Молодой пчелиный рой.
Враги кричали: «Нет конца
У ленинградского кольца!»
Мечом рассек его боец –
И вот кольцу пришел конец.
Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет война.
Снежинки падали с небес
В таком случайном беспорядке,
А улеглись постелью гладкой
И строго окаймили лес.
Ясным утром сентября
Хлеб молотят села,
Мчатся птицы за моря,
И открылась школа.
– Мой генерал, в стекло бинокля
Вы посмотрите: фронт далек ли?
– Настолько близок он, увы,
Что я уже без головы!..
Шлем тебе на фронт из тыла
Кислых щей пакет –
Чтоб фашистам кисло было
От твоих побед.
Муха по небу летала,
Кувырком в трубу упала.
Ножки три недели
У нее болели.
К чему парады пышные?
В них нет у нас нужды.
Нужнее нам неслышные,
Но громкие труды.
Среди степей плывут суда,
Идут на север с грузом хлеба.
И степь, куда пришла вода.
Впервые отразила небо.
Когда выходит полная луна
Из облаков, я об одном жалею –
Что не видна другая сторона.
Удастся ль мне полюбоваться ею?
По склону вверх король повел
Полки своих стрелков.
По склону вниз король сошел,
Но только без полков.
У козы рогатой
Чудные козлята.
Но не хуже детки
У ее соседки.
Кто ты – пеший или конный,
Моторист, артиллерист?
Подкрепившись кашей пшенной,
Крепче с недругом дерись!
Пускай бегут и после нас,
Сменяясь, век за веком, –
Мир умирает каждый раз
С умершим человеком.
Чарди-Варли – свинопас.
Он свинью пасет у нас.
Стар ли Чарли или нет?
Чарли-Варли восемь лет.
Червяк дорогу сверху вниз
В огромном яблоке прогрыз
И говорит: «Не зря боролись!
Мы здесь открыли Южный полюс»
Ясным утром сентября
Хлеб молотят села,
Мчатся птицы за моря –
И открылась школа.
Рано в кровать,
Рано вставать –
Горя и хвори
Не будете знать.
Так много ласточек летало
Почти с тех пор, как мир стоит,
Но их не помнят, их не стало,
А эта ласточка летит.
У женщин в нашем городке
По двадцать пальцев на руке,
На каждой ножке двадцать пять,
Как сам ты можешь сосчитать.
Сверкая глазами, полковник-барон
Скомандовал: «Руки по швам!»
Но, видя, что чешется весь батальон,
Скомандовал: «Руки по вшам!»
На Красной площади трубач
Полкам играет сбор.
А конь под ним несется вскачь,
Летит во весь опор.
Трудно оленям
Бежать по ступеням.
Боюсь, что олени
Сломают колени.
Воробьи по проводам
Скачут и хохочут.
Верно, строчки телеграмм
Ножки им щекочут.
Березовый кисель, друзья,
Березовая каша!
Коль будут вас пороть, друзья,
Вина в том будет ваша.
Скорее, доктор, пропиши
Больному Гитлеру «Виши»!
От русских Минеральных Вод
Болит у Гитлера живот.
Я не молод, – по портрету
Я сошел бы за юнца.
Вот пример, как может ретушь
Изменять черты лица.
Нужна нам отвага
Для первого шага.
А кто упадет, но рискнет на второй,
Тот дважды герой.
Ветрено в марте,
В апреле дожди –
В мае
Фиалок и ландышей жди!
Ослик, ослик дорогой,
Рот, пожалуйста, открой,
Затруби и загуди,
Всех лентяев разбуди.
Ну и соня – сын мой Джон.
Спать в штанах улегся он.
Башмачок он сбросил прочь,
А в другом проспал всю ночь.
Готовь подарки каждый дом,
Бойцов своих одень,
Дохни на фронт своим теплом
В холодный зимний день.
Пришел июнь.
«Июнь! Июнь!» –
В саду щебечут птицы.
На одуванчик только дунь –
И весь он разлетится.
Сменялись в детстве радугой дожди,
Сияньем солнца – сумрачные тени.
Но в зрелости не требуй и не жди
Таких простых и скорых утешений.
Сон сочиняет лица, имена,
Мешает с былью пестрые виденья,
Как волны подо льдом, под сводом сна
Бессонное живёт воображенье.
Днем барон сказал крестьянам:
«Шапку с головы долой!»
Ночью отдал партизанам
Каску вместе с головой.
Даже по делу спеша, не забудь:
Этот короткий путь –
Тоже частица жизни твоей.
Жить и в пути умей.
В чистом поле на ходу
Я нашел себе еду –
Не мясо, не рыбу,
Не хлеб и не сало.
Но скоро еда от меня убежала.
Мышь забралась к нам в кладовку,
Сыру сбросила головку,
Отщипнула крошку,
Увидала кошку –
И бежать!
Стала курица считать
Маленьких цыпляток:
Желтых пять
И черных пять,
А всего десяток.
У стола четыре ножки,
По две с каждой стороны,
Но сапожки
И калошки
Этим ножкам не нужны.
Где-то по дорожке
Бегают сапожки.
А в сапожках – ножки.
А на ножках – Колька.
Чудо, да и только!
Власть безграничная природы
Нам потому не тяжела,
Что чувство видимой свободы
Она живущему дала.
Солнце в марте ходит выше,
Горячей его лучи.
Скоро капать будет с крыши,
Закричат в саду грачи.
Рыхлый снег темнеет в марте.
Тают льдинки на окне.
Зайчик бегает по парте
И по карте
На стене.
Ласкают дыханье и радуют глаз
Кустов невысоких верхушки
И держат букеты свои напоказ,
Как держат ребята игрушки.
Даю вам честное слово:
Вчера в половине шестого
Я встретил двух свинок
Без шляп и ботинок.
Даю вам честное слово!
Немало книжек выпущено мной,
Но все они умчались, точно птицы.
И я остался автором одной
Последней, недописанной страницы.
Не погрузится мир без нас
В былое, как в потемки.
В нем будет вечное сейчас,
Пока живут потомки.
За несколько шагов до водопада
Еще не знал катящийся поток,
С каких высот ему сорваться надо.
И ты готовься совершить прыжок.
Замерзший бор шумит среди лазури,
Метет ветвями синеву небес.
И кажется, – не буря будит лес,
А буйный лес, качаясь, будит бурю.
На башни и московские дома
В трубу смотрели Гитлер с Муссолини.
Теперь Москва идет в Берлин сама
И без трубы видна уже в Берлине.
Дождись, поэт, душевного затишья,
Чтобы дыханье бури передать,
Чтобы легло одно четверостишье
В твою давно раскрытую тетрадь.
Наши козы белые
Рвали груши спелые,
Козы серые трясли,
Козы рыжие несли
В город продавать.
Старуха ворчала на внука:
– Уймись, иль возьмет тебя бука!
А чуть он подрос,
Он задал вопрос:
– А что эта бука за штука?
Часы за шумом не слышны,
Но дни и годы к нам приводят.
Выходит лето из весны
И в осень позднюю уходит.
Стала курица считать
Маленьких цыпляток:
Желтых пять
И черных пять,
А всего десяток.
Старайтесь сохранить тепло стыда.
Все, что вы в мире любите и чтите,
Нуждается всегда в его защите
Или исчезнуть может без следа.
Если бы в торт превратился весь мир,
В чернила – вода озер,
А все деревья – в зеленый сыр,
Какой это был бы сыр-бор!
Свиньи, склонные к бесчинству,
На земле, конечно, есть.
Но уверен я, что свинству
Человечества не съесть.
Рассеянный в Алма-Ата,
Принял за верблюда кота,
Сказал что за чудо!
Я видел верблюда,
Лизавшего кончик хвоста!
Расти, дружок, и крепни понемножку,
И помни, что живое существо
Перерасти должно хотя бы кошку,
Чтобы она не слопала его.
Том, Том, сын трубача,
Украл свинью и дал стрекача.
Украл он свинью и за это побит.
И вот он в слезах по дороге бежит.
Только ночью видишь ты вселенную.
Тишина и темнота нужна,
Чтоб на эту встречу сокровенную,
Не закрыв лица, пришла она.
Стебли трав, пробившись из земли,
Под плитой тяжелой не завяли,
Сквозь кору асфальта проросли
И глядишь – тюрьму свою взорвали.
Без музыки не может жить Парнас.
Но музыка в твоем стихотворенье
Так вылезла наружу, напоказ,
Как сахар прошлогоднего варенья.
Покойник
Был такой разбойник,
Такой подлец, мошенник, плут,
Что смерти вы его не верьте,
Покуда трупа не найдут!
Красиво пишет первый ученик,
А ты предпочитаешь черновик.
Но лучше, если строгая строка
Хранит веселый жар черновика.
Над городом осенний мрак навис.
Ветвями шевелят дубы и буки,
И слабые, коротенькие руки
Показывает в бурю кипарис.
В одно и то же время океан
Штурмует скалы севера и юга.
Живые волны – люди разных стран
О целом мире знают друг от друга.
Как лишний вес мешает кораблю,
Так лишние слова вредят герою.
Слова «Я вас люблю» звучат порою
Сильнее слов «Я очень вас люблю».
Кто создает, тот мыслит щедро.
Он не боится, что Земля
Скудеет, истощая недра
И хлебородные поля.
Как вежлив ты в покое и в тепле.
Но будешь ли таким во время давки
На поврежденном бурей корабле
Или в толпе у керосинной лавки?
Король с королевой послали слугу
Сорвать с небосвода цветную дугу.
Слуга отвечал: – Я за ней бы полез,
Да лестницы нет от земли до небес!
Мы принимаем всё, что получаем,
За медную монету, а потом –
Порою поздно – пробу различаем
На ободке чеканно-золотом.
К искусству нет готового пути.
Будь небосвод и море только сини,
Ты мог бы небо с морем в магазине,
Где краски продают, приобрести.
Как ни цветиста ваша речь,
Цветник словесный быстро вянет.
А правда голая, как меч,
Вовек сверкать не перестанет.
Вышли мыши как-то раз
Поглядеть, который час.
Раз-два-три-четыре.
Мыши дернули за гири.
Вдруг раздался страшный звон –
Убежали мышки вон.
Однажды аист длинноногий
Лягушку встретил на дороге.
«Ох, не люблю вас, долговязых!»
Она проквакала, вздохнув.
«А я люблю вас, пучеглазых»
Сказал он, раскрывая клюв.
Мышка в кружечке зеленой
Наварила каши пшенной.
Ребятишек дюжина
Ожидает ужина.
Всем по ложечке досталось –
Ни крупинки не осталось!
Стали волк с козою петь,
А медведь –
В дуду дудеть.
Пиво варит им баран,
Кот отправился в чулан
Похозяйничать.
Три мудреца в одном тазу
Пустились по морю в грозу.
Будь попрочнее
Старый таз,
Длиннее
Был бы мой рассказ.
Рыхлый снег темнеет в марте,
Тают льдинки на окне.
Зайчик бегает по парте
И по карте
На стене.
В октябре, в октябре
Частый дождик на дворе.
На лугах мертва трава,
Замолчал кузнечик.
Заготовлены дрова
На зиму для печек.
И час настал. И смерть пришла, как дело,
Пришла не в романтических мечтах,
А как-то просто сердцем завладела,
В нем заглушив страдание и страх.
На ворота без двора
Села птица без пера –
Не малиновка, не чиж, не скворец.
Лорд бездомный проходил,
Птицу в шляпу посадил
И поехал с ней пешком во дворец.
Как зритель, не видевший первого акта,
В догадках теряются дети.
И всё же они ухитряются как-то
Понять, что творится на свете.
Лают собаки!
В город во мраке
Идет попрошаек стая –
Кто в рваной одежке,
Кто в драной рогожке,
Кто в бархате и горностае.
Когда, как темная вода,
Лихая, лютая беда
Была тебе по грудь,
Ты, не склоняя головы,
Смотрела в прорезь синевы
И продолжала путь.
– Кому телят?
Кому телят?
Будь я не беден, а богат,
Я б не кричал: «Кому телят?
Кому телят?
Кому телят?..»
Пусть будет небом верхняя строка,
А во второй клубятся облака,
На нижнюю сквозь третью дождик льется,
И ловит капли детская рука.
Ни сил, ни чувств для ближних не щади.
Кто отдает, тот больше получает.
Нет молока у матери в груди,
Когда она ребенка отлучает.
Шла Марина с огорода,
Под кустом нашла удода.
А удод ей: – Ду-ду-ду,
Жить у вас я не бу-ду!
К старой бабке убегу,
Даст мне бабка творогу!
Определять вещам и людям цену
Он каждый раз предоставлял другим.
В театре жизни видел он не сцену,
А лысины сидящих перед ним.
Достоин чести юбиляр,
Но, к сожаленью, слишком стар.
Едва сидит он в кресле жестком.
Он мог гораздо веселей
Авансом справить юбилей,
Покуда был еще подростком.
Существовала некогда пословица,
Что дети не живут, а жить готовятся.
Но вряд ли в жизни пригодится тот,
Кто, жить готовясь, в детстве не живет.
Человечек с луны
Упал с вышины
И спросил, как пройти ему в Норич.
Купил он пирог
И горло обжег, –
Такую почувствовал горечь!
Старик Шекспир не сразу стал Шекспиром.
Не сразу он из ряда вышел вон.
Века прошли, пока он целым миром
Был в звание Шекспира возведен.
Играет кот на скрипке,
На блюде пляшут рыбки,
Корова взобралась на небеса.
Сбежали чашки, блюдца,
А лошади смеются.
– Вот, – говорят, – какие чудеса!
В сад я к бабушке пошел
И копейку там нашел.
Что купил я? Шапку, кепку,
А в придачу тряпку, щепку,
Ложку, плошку, шайку, лейку –
Все купил я за копейку!
Читатель мой особенного рода:
Умеет он под стол ходить пешком.
Но радостно мне знать, что я знаком
С читателем двухтысячного года!
Три очень милых феечки
Сидели на скамеечке
И, съев по булке с маслицем,
Успели так замаслиться,
Что мыли этих феечек
Из трёх садовых леечек.
По дороге, громыхая,
Едет кухня полковая.
Повар в белом колпаке,
С поварешкою в руке.
Он везет обед шикарный –
Суп с трубою самоварной.
Не проберет бойца мороз
И ветер ледяной.
Его согрел родной колхоз,
Одел завод родной.
Пусть наша русская пурга
В сосульку превратит врага!
Березка тонкая, подросток меж берез,
В апрельский день любуется собою,
Глядясь в размытый след больших колес,
Где отразилось небо голубое.
– Посмотри, у русских каша,
Будем кашу
Есть.
– Извините, каша наша
Не про вашу
Честь!
Искусство строго, как монетный двор.
Считай его своим, но не присваивай.
Да не прельстится шкуркой горностаевой
Роль короля играющий актер.
– Зачем не на страницах «Крокодила»
Ты норовишь печатать юмор свой?
– Мой друг, на кладбище не так видна могила,
Как где-нибудь на людной мостовой.
Ласточка проворная –
Перья сине-чёрные,
Рано, рано встала
И защебетала:
– Фидли, фидли, строю дом
Под застрехой, над окном.
Полли местечко
Нашла перед печкой
И пальчики в туфельках грела.
И вот она теткой
Наказана плеткой
За то, что чуть-чуть не сгорела.
Над прошлым, как над горною грядой,
Твое искусство высится вершиной,
А без гряды истории седой
Твое искусство – холмик муравьиный.
Питает жизнь ключом своим искусство.
Другой твой ключ – поэзия сама.
Заглох один – в стихах не стало чувства.
Забыт другой – струна твоя нема.
Мелькнув, уходят в прошлое мгновенья.
Какого бы ты счастья ни достиг,
Ты прошлому отдашь без промедленья
Еще живой и неостывший миг.
В октябре, в октябре
Частый дождик на дворе.
На лугах мертва трава,
Замолчал кузнечик.
Заготовлены дрова
На зиму для печек.
За лесом целый небосклон
Сияньем моря отражен.
И в самой светлой полосе
На узкой каменной косе,
От солнца близкого черна,
Дымится рощица одна.
О том, что жизнь – борьба людей и рока,
От мудрецов древнейших слышал мир.
Но с часовою стрелкою Востока
Минутную соединил Шекспир.
Чести золото не купит.
Честный чести не уступит.
Честь нужна ему, как свет.
Рад продать её бесчестный...
Но, как всякому известно,
У бесчестных чести нет.
Муравьишко в чаще
Дуб тяжелый тащит.
Эй, товарищи-друзья,
Выручайте муравья!
Коли нет ему подмоги,
Муравей протянет ноги.
Еще недавно дым змеился над трубой,
Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята...
За этот детский труп в траве перед избой
Любая казнь – дешевая расплата!
– Не дашь ли коня мне на завтрашний день?
– Мой конь захромал, перепрыгнув плетень.
– Ах, если б меня на базар он повез,
Я много бы дал за коня и овес.
– Ну, ежели так, жеребец мой хромой
Домчит тебя вмиг на базар и домой!
Ты меришь лестницу числом ее ступеней,
Без мебели трудней на глаз измерить зал.
Без лестницы чинов, без множества делений
Большим бы не был чином генерал.
Зверь в укротителе не должен чуять мясо.
Могучий лев испытывает страх
Перед неведомым, когда живою массой
У дрессировщика лежит он на плечах.
Мы любим в детстве получать подарки,
А в зрелости мы учимся дарить,
Глазами детскими смотреть на праздник яркий
И больше слушать, меньше говорить.
У ближних фонарей такой бездумный взгляд,
А дальние нам больше говорят
Своим сияньем, пристальным и грустным,
Чем люди словом, письменным и устным.
Жила-была старушка в дырявом башмаке.
И было у нее ребят, что пескарей в реке!
Она их выпорола всех, сварила им кисель
И, накормив их киселем, велела лечь в постель.
Баю-баю, детки
На еловой ветке.
Тронет ветер вашу ель
Закачает колыбель,
А подует во весь дух
Колыбель на землю бух.
Я прохожу по улицам твоим.
Где каждый камень – памятник героям.
Вот на фасаде надпись:
«Отстоим!»
А сверху «р» добавлено:
«Отстроим!»
Он взрослых изводил вопросом «Почему?»
Его прозвали «маленький философ».
Но только он подрос, как начали ему
Преподносить ответы без вопросов.
И с этих пор он больше никому
Не досаждал вопросом «Почему?».
Ты бойся долгих дней, когда пустой и мелкой
Становится душа и плоским разум твой, –
Как будто на часах нет стрелки часовой
И время мерится одной минутной стрелкой.
Желая вызвать чувство сожаления,
Предатель Квислинг пишет заявления
О том, что он в тюрьме теряет вес,
Пока в суде готовится процесс.
Пусть подождет предатель два-три месяца:
В последний раз ему придется взвеситься!
Человек – хоть будь он трижды гением –
Остается мыслящим растением.
С ним в родстве деревья и трава.
Не стыдитесь этого родства.
Вам даны до вашего рождения
Сила, стойкость, жизненность растения.
В искусстве с незапамятных времен
Царил классический, официальный тон
И простота была лишь театральной.
Но так в пути сдружился весь вагон,
Что формы строгие выбрасывает вон,
Как в летний день воротничок крахмальный.
Да будет мягким сердце, твердой – воля!
Пусть этот нестареющий наказ
Напутствием послужит каждой школе.
Любой семье и каждому из нас.
Как часто у тиранов на престоле
Жестоким было сердце, слабой – воля.
