О, как терплю я от жестокой моды
На переводы!..
Жена
Переводит «Нана»,
Вера –
Бодлера,
Лена –
Верлена,
Маленькая Зинка –
Метерлинка,
А старая мамаша
Шолома Аша.
Шли Твидлдум
И Твидлди
Войною друг на дружку.
У Твидлдума
Твидлди
Испортил погремушку.
Но вдруг раздался страшный шум,
Ужасный крик ворон,
И Твидлди
И Твидлдум
Вдвоем удрали вон!
Мы,
Куклы,
Часто
Падаем
И бьем
Себе
Носы.
Учиться
Прыгать
Надо нам
В свободные
Часы.
Робин-Бобин
Кое-как
Подкрепился
Натощак:
Съел телёнка утром рано,
Двух овечек и барана,
Съел корову целиком
И прилавок с мясником,
Сотню жаворонков в тесте
И коня с телегой вместе,
Пять церквей и колоколен,
Да ещё и недоволен!
Знакомы вы с бабушкой нашей?
Кормила козла она кашей.
Гоп, козлик!
Топ, козлик!
Гоп, козлик!
Топ, топ!
А козлик добрался до полки,
Оставил от чашек осколки.
Гоп, козлик!
Топ, козлик!
Гоп, козлик!
Топ, топ!
Ветерок бежит по саду,
От реки несет прохладу,
А с прохладой вместе
Радостные вести:
– Вы послушайте, цветы,
Скоро-скоро с высоты
Гром из тучи грянет,
Дождь забарабанит
По цветам, по листам,
По деревьям и кустам.
Только вы не бойтесь,
Хорошо умойтесь!
Дело сделано. Отбой.
И опять по мостовой
Понеслись автомобили,
Затрубили, зазвонили.
Мчится лестница, насос.
Вьется пыль из-под колес.
Вот Кузьма в помятой каске.
Голова его в повязке,
Лоб в крови, подбитый глаз, –
Да ему не в первый раз.
Поработал он недаром –
Славно справился с пожаром!
У маленькой Мэри
Большая потеря:
Пропал ее правый башмак.
В одном она скачет
И жалобно плачет, –
Нельзя без другого никак!
Но, милая Мэри,
Не плачь о потере.
Ботинок для правой ноги
Сошьем тебе новый
Иль купим готовый,
Но только смотри – береги!
Взгляните-ка
На малого,
Похожего
На Чкалова,
А может быть –
На Громова,
Всем гражданам
Знакомого!
Сейчас машину он ведет
По гладкому паркету,
А поведет он самолет
На ближнюю планету.
Шалтай-Болтай
Сидел на стене.
Шалтай-Болтай
Свалился во сне.
Вся королевская конница,
Вся королевская рать
Не может Шалтая,
Не может Болтая,
Шалтая-Болтая,
Болтая-Шалтая,
Шалтая-Болтая собрать!
Вьюга снежная, пурга,
Напряди нам пряжи,
Взбей пушистые снега,
Словно пух лебяжий.
Вы, проворные ткачи –
Вихри и метели,
Дайте радужной парчи
Для косматых елей.
Потрудись, кузнец-мороз,
Скуй ты нам сегодня
Ожерелье для берез
К ночи новогодней!
Мы победили царство зла,
И, как сказал товарищ Сталин,
Победа не сама пришла,
А мы ее завоевали.
Победа наша. Столько дней
В промозглой сырости походов,
В горячих мастерских заводов,
В боях мы думали о ней.
И вот гремят ее раскаты.
Москва ликует в этот час –
Как будто затемненье снято
С открытых лиц, счастливых глаз.
Как поработала зима!
Какая ровная кайма,
Не нарушая очертаний,
Легла на кровли стройных зданий.
Вокруг белеющих прудов –
Кусты в пушистых полушубках.
И проволока проводов
Таится в белоснежных трубках.
Снежинки падали с небес
В таком случайном беспорядке,
А улеглись постелью гладкой
И строго окаймили лес.
Желаю вам цвести, расти,
Копить, крепить здоровье.
Оно для дальнего пути –
Главнейшее условье.
Пусть каждый день и каждый час
Вам новое добудет.
Пусть добрым будет ум у вас,
А сердце умным будет.
Вам от души желаю я,
Друзья, всего хорошего.
А всё хорошее, друзья,
Дается нам недешево!
Одна дана нам голова,
А глаза два
И уха два,
И два виска, и две щеки,
И две ноги, и две руки.
Зато один и нос, и рот.
А будь у нас наоборот,
Одна нога, одна рука,
Зато два рта, два языка,
Мы только бы и знали,
Что ели да болтали!
а болтали!
Когда был черный этот лес
Прозрачным, оголенным,
Казалось чудом из чудес,
Что будет он зеленым.
Но чудо каждою весной
Бывает в самом деле.
Смотри, деревья пух сквозной,
Расправившись, надели.
Стоят, стряхнув зимы покров,
Не горбясь, не сутулясь,
Как сестры, что под отчий кров
Невестами вернулись.
В лесу над росистой поляной
Кукушка встречает рассвет.
В тиши ее голос стеклянный
Звучит, как вопрос и ответ.
И память о летнем рассвете
Я в город с собой унесу.
Пускай мне зимою о лете
Напомнит кукушка в лесу.
Припомню я лагерь, палатки
На самой опушке лесной
И птицу, игравшую в прятки
В рассветном тумане со мной.
Над морем солнечной пшеницы,
Над зыбью спелого овса,
Как часовые вдоль границы,
В тумане высятся леса.
Они стеной стоят на страже,
Качая копьями ветвей,
Чтоб не проник ордою вражьей
В поля кочевник–суховей.
Покачиваясь величаво,
Стоят деревья-сторожа,
Как богатырская застава
У боевого рубежа.
Эх вы, кони удалые,
Гладкие, красивые!
Коренные – вороные,
Пристяжные – сивые!
Гривы спутанные ваши
Гребнем расчешу я,
Красным шелком разукрашу
Праздничную сбрую.
На тачанке мы поедем
По степям, по кочкам
Вместе с Мишкою-медведем,
Храбрым пулеметчиком!
Жили-были два кота
Восемь лапок, два хвоста.
Подрались
Между собой
Серые коты.
Поднялись
У них трубой
Серые хвосты.
Бились днем и ночью.
Прочь летели клочья,
И остались от котов
Только кончики хвостов.
В пути с утра до первых звезд,
От бурь не знает он защиты,
Но много дней и много верст
Его терпению открыты.
Пронесся поезд перед ним,
Прошел, стуча на каждой шпале,
Оставив в небе редкий дым
Да бледный след на тусклой стали.
Звенит встревоженная тишь.
Гудит смятенная дорога.
Но он спокоен: ненамного
Опередишь.
Сегодня – только день Ребенка,
А предстоят десятки лет
Ребятам, что смеются звонко,
Едва в окно забрезжит свет.
Они, проснувшись утром ранним,
Встают для радостной игры.
И мы, большие, не обманем
Доверья нашей детворы.
Мы защитить сумеем детство
Того, кому отец и мать
Должны бесценное наследство
Любви и мысли передать.
День седьмого ноября –
Красный день календаря.
Погляди в свое окно:
Все на улице красно.
Вьются флаги у ворот,
Пламенем пылая.
Видишь, музыка идет
Там, где шли трамваи.
Весь народ – и млад и стар –
Празднует свободу.
И летит мой красный шар
Прямо к небосводу!
Это не дома, а корабли.
Мачты, флаги темных кораблей –
Тучи перетянуты вдали.
Полночь звезд светлей.
Улица открыта и пуста.
Стало белым золото креста.
Над Невой светлеет высота.
Дремлет пристань.
В лодку мы сошли.
Тихо и волнисто на мели.
Но пугливо встречен был волной
Плеск весла над гулкой глубиной.
Многоэтажный этот дом
Не знает праздного безделья.
Упорным занят он трудом
От купола до подземелья.
Здесь ловят солнце зеркала
В лаборатории высокой.
И движутся внутри ствола
Добытые корнями соки.
Бормочут листья в полусне,
Но это мнимая дремота.
В глуши, в покое, в тишине
Идёт незримая работа.
Дама бубен
Варила бульон
И пудинг пекла на обед.
Десятка бубен
Украла бульон,
А пудинг украл валет.
Король бубен
Спросил про бульон
И пудинга ждал на обед.
Десятка бубен
Вернула бульон,
А пудинг вернул валет.
Когда холмы, поля, луга
Обнажены весной,
Зимы последние снега
Лежат в глуши лесной.
Так, не спеша, питает снег
Потоки полноводных рек,
И реки не уносят зря
Земли награбленной в моря,
И не беснуются весной,
И не мелеют в летний зной.
И медленно вокруг стволов
Темнеет снеговой покров.
Фашистских армий оборона
Была у Волги и у Дона.
Потом прошла по Белоруссии,
Затем была в Восточной Пруссии.
А передвинулась сюда –
В зал Нюрнбергского суда.
Сидят в траншее адвокаты,
Сжимая перья-автоматы.
Но им не вычеркнуть пером,
Что вырублено топором.
И нет на свете красноречья
Краснее крови человечьей.
А эта страница – морская,
На ней не увидишь земли.
Крутую волну рассекая,
Проходят по ней корабли.
Дельфины мелькают, как тени,
Блуждает морская звезда,
И листья подводных растений
Качает, как ветер, вода.
На дне этой синей страницы
Темно, как в глубинах морей.
Здесь рыбы умеют светиться
Во мраке, где нет фонарей...
Приказом Геббельса в империи
Закрыты цирки и зверинцы.
Жокеи служат в кавалерии,
Канатоходцы – пехотинцы.
Жонглеры-клоуны отправлены
В ряды немецкой авиации,
Чревовещатели оставлены
При министерстве информации.
А укротители Германии
Из львиных клеток и слоновников
Назначены для обуздания
Германских генерал-полковников.
Эту короткую песню мою
Я посылаю в печать.
Тем я в подарок ее отдаю,
Кто научился читать.
Новый читатель является к нам.
Это хорошая весть!
Очень приятно, что может он сам
Каждую строчку прочесть.
Школе спасибо! Спасибо тому,
Кто напечатал букварь.
Будто принес он в глубокую тьму
Яркий волшебный фонарь.
Встало солнце огневое,
И, снежком пыля,
Зимний холод тронул хвою
У стены Кремля.
Тронул инеем ступени
И гранитный свод,
Где одно лишь слово «Ленин»
Начертал народ.
Часовым пора смениться,
И звенит земля
Перед Ленинской гробницей
У стены Кремля.
Неужели я тот же самый,
Что, в постель не ложась упрямо,
Слышал первый свой громкий смех
И не знал, что я меньше всех.
И всегда-то мне дня было мало,
Даже в самые долгие дни,
Для всего, что меня занимало, –
Дружбы, драки, игры, беготни.
Да и нынче борюсь я с дремотой,
И ложусь до сих пор с неохотой,
И покою ночному не рад,
Как две трети столетья назад.
Незнакомый полустанок.
Поезд из виду исчез.
И полозья легких санок
Мчат приезжих через лес.
Покидая хвойный полог,
Резвый конь гостей унес
Из-под свода хмурых елок
В рощу голую берез.
Вдаль бегут стволы, белея.
И от этих белых тел
Над березовой аллеей
Самый воздух посветлел.
Прекрасный новый чемодан
С двумя блестящими замками
Перевидал немало стран
И весь обклеен ярлыками.
А надписи на ярлыках –
На всевозможных языках.
Ну что ж, поверим чемодану,
Что он объехал целый мир,
Видал Бомбей, Багдад, Лозанну,
Париж, Венецию, Каир,
Видал Помпею, Геркуланум...
И все ж остался чемоданом!
Травой поросшая полянка...
Здесь меж осколков и воронок,
Привязанный к орудью танка,
Пасется ласковый козленок.
Он кувыркается по-детски,
И понимает он едва ли,
Что этот пленный танк немецкий
Когда-то тигром называли.
А танк, проделавший походы,
Должно быть, рад, что на покое
Способен все ж лишить свободы
Хоть это существо живое.
Свои стихи, как зелье,
В котле я не варил
И не впадал в похмелье
От собственных чернил.
Но четко и толково
Раскладывал слова,
Как для костра большого
Пригодные дрова.
И вскоре – мне в подарок,
Хоть я и ожидал, –
Стремителен и ярок,
Костер мой запылал.
Утро. Море греет склоны,
А на склонах реет лес.
И разбросаны балконы
В синем зареве небес.
На веранде над оливой,
За оградою сквозной,
Платье легкое стыдливой
Замелькало белизной.
Тонких чашек звон задорный
С вышины сорвался вниз.
Там на скатерти узорной
Блещет утренний сервиз.
– Ты думал, мир не тот, не тот,
Какой ты видел в детстве? –
Щебечет птица, что живет
В саду – со мной в соседстве.
– Да, многого не узнаю
Я в наши дни, но все же
Вы на прабабушку свою,
Малиновки, похожи.
Я с ней отлично был знаком,
Когда в лесу весеннем
По скользким веткам босиком
Взлезал, как по ступеням.
Есть ходячая важность,
Дубовость,
Чугунность.
Но не стоит робеть перед ней.
Ты, безвестная, скромная, бедная юность,
И богаче и много сильней.
Ты прочнее железа,
Устойчивей дуба.
Оттого-то не раз я видал,
Как валились дубы
От руки лесоруба
И как плавило пламя
Металл.
То из Крыма, то из Рима
Отступает битый враг,
Треском лжи и тучей дыма
Прикрывая каждый шаг.
Есть на свете выраженье:
«Все пути приводят в Рим».
Мы внесли бы предложенье
Заменить его другим.
Зверь ползет к своей берлоге,
И теперь наш путь один:
Все тропинки, все дороги,
Все пути ведут в Берлин!
О том, как хороша природа,
Не часто говорит народ
Под этой синью небосвода,
Над этой бледной синью вод.
Не о закате, не о зыби,
Что серебрится вдалеке, –
Народ беседует о рыбе,
О сплаве леса по реке.
Но, глядя с берега крутого
На розовеющую гладь,
Порой одно он скажет слово,
И это слово – «Благодать!».
Не надо
Меча на музейном столе.
Да будет героям наградой
Незыблемый мир на Земле.
Пусть больше не станет ареной
Воздушных боев небосвод
И воем зловещим сирены
Не гонят в подвалы народ.
И словом и делом сражаться
За мир и свободу свою
Живущих зовут Волгоградцы,
Стоявшие нáсмерть в бою.
Мне был известен каждый пень
От речки до холма.
Но без меня который день
В лесу живет зима.
Что снегу намела метель!
Кусты погребены.
И строгим памятником ель
Стоит в лучах луны.
Ручей застыл, овраг исчез.
Сосна лежит в снегу,
И этот хрупкий, звонкий лес
Узнать я не могу.
Уже недолго ждать весны,
Но в этот полдень ясный,
Хоть дни зимы и сочтены,
Она ещё прекрасна.
Ещё пленяет нас зима
Своей широкой гладью,
Как бы раскрытой для письма
Нетронутой тетрадью.
И пусть кругом белым-бело,
Но сквозь мороз жестокий
Лучи, несущие тепло,
Ласкают наши щёки.
Как птицы, скачут и бегут, как мыши,
Сухие листья кленов и берёз,
С ветвей срываясь, устилают крыши,
Пока их ветер дальше не унёс.
Осенний сад не помнит, увядая,
Что в огненной листве погребена
Такая звонкая, такая молодая,
Ещё совсем недавняя весна,
Что эти листья – летняя прохлада,
Струившая зеленоватый свет...
Как хорошо, что у деревьев сада
О прошлых днях воспоминанья нет.
В долинах ночь ещё темнеет,
Ещё светлеет звёздный дол,
И далеко крылами веет
Пустынный ветер, как орёл.
Среди колонн на горном склоне
Стоишь, продрогший, в забытьи,
А при дороге ропщут кони
И возмущённые ручьи.
Опять дорога. Мрак и тряска.
Но с моря выглянет рассвет,
И кони, упряжь и коляска
На скалы бросят силуэт.
Между трупов,
Как в мертвецкой,
Гитлер с Геббельсом
Бродили.
Вдруг чуть слышно
По-немецки
Черепа заговорили:
– Мы на Гитлера
Сердиты
И за то,
Что мы убиты,
И за то,
Что он в газете
Сократил нас на две трети!
Быстро дни недели пролетели,
Протекли меж пальцев, как вода,
Потому что есть среди недели
Хитрое колесико – Среда.
Понедельник, Вторник очень много
Нам сулят, – неделя молода.
А в Четверг она уж у порога.
Поворотный день ее – Среда.
Есть колеса дня, колеса ночи.
Потому и годы так летят.
Помни же, что путь у нас короче
Тех путей, что намечает взгляд.
Гайд-парк листвою сочною одет.
Но травы в парке мягче, зеленее.
И каждый из людей привносит цвет
В зеленые поляны и аллеи.
Вот эти люди принесли с собой
Оранжевый и красный – очень яркий.
А те – лиловый, желтый, голубой, –
Как будто бы цветы гуляют в парке.
И если бы не ветер, что волной
Проходит, листья и стволы колебля,
Я думал бы: не парк передо мной,
А полотно веселое Констебля.
Морская ширь полна движенья.
Она лежит у наших ног
И, не прощая униженья,
С разбега бьется о порог.
Прибрежный щебень беспокоя,
Прибой влачит его по дну.
И падает волна прибоя
На отходящую волну.
Гремит, бурлит простор пустынный,
А с вышины, со стороны
Глядит на взморье серп невинный
Едва родившейся луны.
Проходя морским каналом,
Океанский пароход
Тихо близился к причалам
Величавых невских вод.
Это было ночью белой,
Побледнели фонари,
А вода порозовела
От забрезжившей зари.
И когда, от солнца тая,
Разошлась ночная мгла,
Заблестела золотая
Знаменитая игла.
Когда-нибудь, с течением веков
Совсем не будет у людей фамилий,
А только имена, – как у богов,
Что так недавно на Олимпе жили.
Как Афродита, Гера, Аполлон,
Да будет каждый оценен, замечен
И, если даже смертен будет он,
Оставленный им образ будет вечен.
Недаром, полюбив, мы и сейчас
По имени любимых называем.
Так пусть их будут множества. У нас
Источник нежности неисчерпаем.
Стояло море над балконом,
Над перекладиной перил,
Сливаясь с бледным небосклоном,
Что даль от нас загородил.
Зеленый край земли кудрявой
Кончался здесь – у синих вод,
У независимой державы,
Таящей все, что в ней живет.
И ласточек прибрежных стайки,
Кружась, не смели залетать
Туда, где стонущие чайки
Садились на морскую гладь.
Когда был черный этот лес
Прозрачным, оголенным,
Казалось чудом из чудес,
Что будет он зеленым.
Но чудо каждою весной
Бывает в самом деле.
Смотри, деревья пух сквозной,
Расправившись, надели.
Стоят, стряхнув зимы покров,
Не горбясь, не сутулясь,
Как сестры, что под отчий кров
Невестами вернулись.
Ходит, ходит
Попрошайка.
Просит, просит:
Дай-ка,
Дай-ка,
Дай кусочек пирожка,
Дай глоточек молока,
Пол-котлетки,
Пол-сосиски,
Пол-конфетки,
Пол-редиски,
Пол-резинки,
Пол-линейки,
Пол-картинки,
Пол-копейки.
Чудес, хоть я живу давно,
Не видел я покуда.
А впрочем, в мире есть одно
Действительное чудо:
Помножен мир (иль разделен?)
На те миры живые,
В которых сам он отражен,
И каждый раз впервые.
Всё в мире было бы мертво –
Как будто мира самого
Совсем и не бывало, –
Когда б живое существо
Его не открывало.
Пустынный двор, разрезанный оврагом,
Зарос бурьяном из конца в конец.
Вот по двору неторопливым шагом
Идет домой с завода мой отец.
Лежу я в старой тачке, и спросонья
Я чувствую – отцовская рука
Широкою горячею ладонью
Моих волос касается слегка.
Заходит солнце. Небо розовато.
Фабричной гарью тянет. Но вовек
Не будет знать прекраснее заката
Лежащий в старой тачке человек.
«Мой Фриц, сокровище мое,
Пиши нам о своем здоровье,
Пришли нам теплое белье,
Хотя бы залитое кровью.
Его могу я постирать.
Оно малютке пригодится...»
Так пишет женщина и мать,
Достойная подруга Фрица.
Когда устраивал погром
Фашист, клейменный смертным знаком,
Незримо с ним врывалась в дом
Она - с кошелкой и рюкзаком.
Живёт у нас под креслом ёж,
Колючий, тихий ёжик.
На щётку очень он похож,
Когда не видно ножек.
Ты понимаешь, для чего
У ёжика иголки?
Чтобы не трогали его
Мальчишки или волки.
А если яблоки найдёт
Он у себя на ёлке,
Он три-четыре украдёт,
Надев их на иголки.
Он говорит красно, как пишет,
Про жизнь, искусство, мастерство.
Но что он видит? Что он слышит?
И что он любит? Ни-че-го.
За книгой он не видит жизни,
За словом - настоящих дел.
И ничего в своей отчизне
Благословить он не хотел.
Любя возвышенные бредни,
Он не своим живет умом,
И комфортабельной передней
Он предпочесть готов свой дом.
Шагал я, не зная,
Куда я
Иду,
И песню вполголоса
Пел на ходу.
И все повторяли,
Встречаясь со мной,
Слова этой песни
Ужасно смешной.
И лошадь, что мирно
Ждала у ворот,
Оскалила зубы –
И вдруг как заржет!
Ракеты летят, как цветные мячи,
Взметенные смелым ударом,
И вновь исчезают в московской ночи
Уже догоревшим пожаром...
На миг уступает недавняя тьма
Победно летящей ракете.
Выходят деревья, столбы и дома,
От света проснувшись, как дети.
Навеки запомнится ночь торжества,
Когда, возвещая победу,
Огнями и залпами фронт и Москва
Вели меж собою беседу.
Гитлер войскам разослал свой приказ,
Полный коротких решительных фраз:
«Если покинул позицию полк, –
Значит, нарушил он воинский долг».
«Если дивизия с поля бежит,
То осужденью она подлежит».
Жалко, что Гитлер к такому приказу
Не приписал откровенную фразу:
«Сам я при случае тоже сбегу,
Если, конечно, сбежать я смогу!
Где-то в высокой траве за двором
Спрятал я маленький аэродром».
Весною в нынешнем году
В зоологическом саду
Олень и лев, барсук и рысь
И медвежата родились.
Для них устроен детский дом
С зеленым лугом и прудом.
Они играют и лежат.
Козел бодает медвежат.
А лев и волк несутся вскачь
И разноцветный гонят мяч.
Промчатся быстро год и два,
И станет волк бояться льва,
И жить на свете будут врозь
Барсук и лев, медведь и лось.
Милый критик, дружбы ради,
Вы примите новый том
В пышном, праздничном наряде,
В переплете золотом.
Этим прочным, толстым томом
Вы могли бы в поздний час
Размозжить башку знакомым,
Засидевшимся у Вас.
Верьте, том тяжеловесный
Их убьет наверняка,
Но убитым будет лестно
Пасть от лиры Маршака!
Когда столицу выбелит зима,
Среди ее высоких, новых зданий
Под шапками снегов стоят дома –
Хранители прадедовских преданий.
Удивлены домишки-старики,
Что ночь полна гудков звонкоголосых,
Что не мерцают в окнах огоньки,
Что и зимою ездят на колесах.
Что до рассвета блещет ярче звезд,
Два берега соединив дугою,
Стальной узор – многопролетный мост
Над столь знакомой древнею рекою.
Ветер жизни тебя не тревожит,
Как зимою озерную гладь.
Даже чуткое сердце не может
Самый легкий твой всплеск услыхать.
А была ты и звонкой и быстрой.
Как шаги твои были легки!
И казалось, что сыплются искры
Из твоей говорящей руки.
Ты жила и дышала любовью,
Ты, как щедрое солнце, зашла,
Оставляя свое послесловье –
Столько света и столько тепла!
Мы знаем: время растяжимо.
Оно зависит от того,
Какого рода содержимым
Вы наполняете его.
Бывают у него застои,
А иногда оно течет
Ненагруженное, пустое,
Часов и дней напрасный счет.
Пусть равномерны промежутки,
Что разделяют наши сутки,
Но, положив их на весы,
Находим долгие минутки
И очень краткие часы.
Мы солнца в дороге не видели днем –
Погода была грозовая.
Когда же оно засверкало огнем,
Ты спутникам что-то сказала о нем,
По-детски его называя.
Пускай это бурное море огня
Зовут лучезарным светилом,
Как в детстве, оно для тебя и меня
Останется солнышком милым.
И меньше не станет оно оттого,
Что где-то на малой планете
Не солнцем порой называют его,
А солнышком взрослые дети.
Сколько раз пытался я ускорить
Время, что несло меня вперед,
Подхлестнуть, вспугнуть его, пришпорить,
Чтобы слышать, как оно идет.
А теперь неторопливо еду,
Но зато я слышу каждый шаг,
Слышу, как дубы ведут беседу,
Как лесной ручей бежит в овраг.
Жизнь идет не медленней, но тише,
Потому что лес вечерний тих,
И прощальный шум ветвей я слышу
Без тебя – один за нас двоих.
По-русски говорим мы с детства,
Но только Пушкина строка
Передает нам, как наследство,
Живую прелесть языка,
В начале жизни - на пороге
Мы любим сказок плеск морской.
И освежает нас в дороге
Прохладный ключ в степи мирской.
............................
Загубленных десятилетий,
Что отнял вражеский заряд
У лучшего певца на свете, –
Тысячелетья не простят!
С тобою вместе враг твой был сожжен.
Удавом он сдавил при жизни тело.
Но до конца не мог коснуться он
Того, что и по смерти не истлело.
Ты горстью пепла стала, ты мертва.
Но помню, как у смертного порога
Произнесла ты медленно слова:
«Люблю я сильно, весело и строго».
Ты, умирая, силы мне дала,
Веселье, чтоб его раздал я многим.
И вот проходят все мои дела
Перед твоим судом, простым и строгим.
Я, жучок,
Рубил сучок.
Рубанул один разок.
Побежал скорей к врачу.
– Полечи меня! – кричу.
Вышел доктор-старичок:
– Что наделал ты, жучок?
– Я, жучок,
Рубил сучок.
Рубанул один разок,
Да сучок-то был хитер –
Не попал под мой топор.
Под топор попал я сам.
Тяп – и лапка пополам!
Кабы реки и озера
Слить бы в озеро одно,
А из всех деревьев бора
Сделать дерево одно,
Топоры бы все расплавить
И отлить один топор,
А из всех людей составить
Человека выше гор,
Кабы, взяв топор могучий,
Этот грозный великан
Этот ствол обрушил с кручи
В это море-океан, –
То-то громкий был бы треск,
То-то шумный был бы плеск!
Столько дней прошло с малолетства,
Что его вспоминаешь с трудом.
И стоит вдалеке мое детство,
Как с закрытыми ставнями дом.
В этом доме все живы-здоровы –
Те, которых давно уже нет.
И висячая лампа в столовой
Льет по-прежнему теплый свет.
В поздний час все домашние в сборе –
Братья, сестры, отец и мать.
И так жаль, что приходится вскоре,
Распрощавшись, ложиться спать.
На всех часах вы можете прочесть
Слова простые истины глубокой:
Теряя время, мы теряем честь.
А совесть остаётся после срока.
Она живёт в душе не по часам.
Раскаянье всегда приходит поздно.
А честь на час указывает нам
Протянутой рукою – стрелкой грозной.
Чтоб наша совесть не казнила нас,
Не потеряйте краткий этот час.
Пускай, как стрелки в полдень, будут вместе
Веленья нашей совести и чести.
Когда забрезживший рассвет
Вернёт цветам и листьям цвет,
Как бы проснувшись, рдеют маки,
Алеют розы в полумраке.
И птица ранняя поёт...
Как праздник, утро настаёт.
Но, о заре ещё не зная,
Стоит за домом тьма ночная.
Проснувшись в этот ранний час,
Ты видишь меж кустов знакомых
Тех странных птиц и насекомых,
Что на земле живут без нас.
Они уйдут с ночною тенью,
И вступит день в свои владенья.
Жили-были два кота –
Восемь лапок, два хвоста.
Подрались
Между собой
Серые коты,
Поднялись
У них трубой
Серые хвосты.
Бились днем и ночью,
Прочь летели клочья.
И остались от котов
Только кончики хвостов.
Видите ли, братцы,
Как опасно драться?
Бродили по дороге Дремота и Зевота.
Дремота забегала в калитки и ворота,
Заглядывала в окна
И в щелочки дверей
И детям говорила:
– Ложитесь поскорей!
Зевота говорила: кто спать скорее ляжет,
Тому она, Зевота, спокойной ночи скажет,
А если кто не ляжет
Сейчас же на кровать,
Тому она прикажет
Зевать, зевать, зевать!
Бывало, полк стихов маршировал,
Шеренги шли размеренно и в ногу,
Рифмованные, звонкие слова
Литаврами звенели всю дорогу.
Теперь слова подчас идут вразброд.
Не слышен четкий шаг стихотворенья.
Так шествует – назад, а не вперед –
Разбитое в бою подразделенье.
Свободный строй стиха я признаю,
Но будьте и при нем предельно кратки
И двигайтесь в рассыпанном строю,
Но в самом строгом боевом порядке.
И поступь и голос у времени тише
Всех шорохов, всех голосов.
Шуршат и работают тайно, как мыши,
Колесики наших часов.
Лукавое время играет в минутки,
Не требуя крупных монет.
Глядишь – на счету его круглые сутки,
И месяц, и семьдесят лет.
Секундная стрелка бежит что есть мочи
Путем неуклонным своим.
Так поезд несется просторами ночи,
Пока мы за шторами спим.
Когда, изведав трудности ученья,
Мы начинаем складывать слова
И понимать, что есть у них значенье –
«Вода», «огонь», «старик», «олень», «трава», –
По-детски мы удивлены и рады
Тому, что буквы созданы не зря,
И первые рассказы нам награда
За первые страницы букваря.
Но часто жизнь бывает к нам сурова:
Иному век случается прожить,
А он не может значащее слово
Из пережитых горестей сложить.
Порой часы обманывают нас,
Чтоб нам жилось на свете безмятежней.
Они опять покажут тот же час,
И верится, что час вернулся прежний.
Обманчив дней и лет круговорот:
Опять приходит тот же день недели,
И тот же месяц снова настает –
Как будто он вернулся в самом деле.
Известно нам, что час невозвратим,
Что нет ни дням, ни месяцам возврата.
Но круг календаря и циферблата
Мешает нам понять, что мы летим.
Подними чуть заметный зеленый огонь.
Вот он здесь – под сосновой корой.
Осторожно возьми, положи на ладонь
И другою ладонью прикрой.
Ты нашла огонек и прикрыла слегка,
И горят твои ручки насквозь.
А теперь высоко подними светляка
И с ладони на волосы брось.
У тебя в волосах, как алмаз, он царит.
Ты боишься его потерять.
А каким он таинственным светом горит,
Ускользая за темную прядь.
Декабрьский день в моей оконной раме.
Не просветлев, темнеет небосклон.
Торчат, как метлы, ветви за домами.
Забитый снегом, одичал балкон.
Невесело, должно быть, этой птице
Скакать по бревнам на пустом дворе.
И для чего ей в городе ютиться
Назначено природой в декабре?
Зачем судьба дала бедняжке крылья?
Чтобы слетать с забора на панель
Иль прятать клюв, когда колючей пылью
Ее под крышей обдает метель?
Вся жизнь твоя пошла обратным ходом,
И я бегу по стершимся следам
Туннелями под бесконечным сводом
Ко всем тебя возившим поездам.
И, пробежав последнюю дорогу,
Где с двух сторон летят пески степей,
Я неизменно прихожу к порогу
Отныне вечной комнаты твоей.
Здесь ты лежишь в своей одежде новой,
Как в тот печальный вечер именин,
В свою дорогу дальнюю готовый,
Прекрасный юноша, мой младший сын.
Тебе, курчавый мальчуган,
Я шлю привет за океан.
У белых на ярмарке нынче веселье –
Люди катаются на карусели,
Круглой, блестящей, на солнце похожей.
Дети на каждом луче золотом,
Не уставая, летают кругом.
Ты на луче покружился бы тоже,
Да не пускают тебя: чернокожий.
Ты говоришь: – Я родился в стране,
В этой стране, называемой Штатами.
Рос я под солнцем с другими ребятами.
Место в Америке дайте и мне!
Усердней с каждым днем гляжу в словарь.
В его столбцах мерцают искры чувства.
В подвалы слов не раз сойдет искусство,
Держа в руке свой потайной фонарь.
На всех словах – события печать.
Они дались недаром человеку.
Читаю: «Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.
Век заедать, век заживать чужой...»
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть.
Три крысы в костюмах и шапках из плюша,
Три утки в соломенных шляпках для суши,
Три кошки с вуалью прозрачной и тонкой
Да три собачонки без тёплой попонки
Пошли на прогулку и встретили свинок,
Двух свинок в шелках с головы до ботинок.
Но скоро ударил раскатистый гром,
И все по домам побежали бегом.
И только три утки дождю были рады,
Они не боятся испортить наряды.
Но всё ж, как обычно в дождливые дни,
Чепцы из резины надели они.
Вот медведь, медведь, медведь!
Кто желает посмотреть?
Приходите к Мише в гости,
Сладкий пряник Мише бросьте.
Миша просит, Миша ждет,
Широко разинув рот.
Нет, правее! Нет, левее!
Промахнулись, ротозеи!
Вот теперь попали в рот!
Что за пряник – чистый мед!
За такое угощенье
Мы покажем представленье.
Ну-ка, Миша, поклонись!
Ну-ка, Миша, кувырнись!
День стоял весёлый раннею весной.
Шли мы после школы – я да ты со мной.
Куртки нараспашку, шапки набекрень,
Шли куда попало в первый тёплый день.
Шли куда попало – прямо наугад,
Прямо и направо, а потом назад.
А потом обратно, а потом кругом,
А потом вприпрыжку, а потом бегом.
Весело бродили: я да ты со мной,
Весело вернулись к вечеру домой.
Весело расстались – что нам унывать?
Весело друг с другом встретимся опять!
Знает соловей, что северное лето
Южного милей, хоть коротко оно.
Знает он, кому не спится до рассвета, –
Вот и прилетает под мое окно.
Оба мы певцы, но, видно, он смелее –
Он поет о счастье громко, во всю мочь.
Знал я скорбь и радость, – только я не смею
Заливаться, щелкать и звенеть всю ночь.
Соловью за песню нет построчной платы.
Соловью не надо дружеских похвал.
И нигде на свете ни один пернатый,
Позабыв о песне, критиком не стал.
На кровлях тихих дач и в поле на земле
Чернеют птицы. В ясную погоду
Мелькают стаями в осенней светлой мгле,
Как легкий дым, плывут по небосводу.
В такие дни на даче, в глубине,
Поет рояль прощальное признанье:
Увидимся к весне. Увидимся во сне.
Лишь не забудь исполнить обещанье!
И роща бедная, умильно дорожа
Цветными листьями на тонких черных прутьях,
Не ропщет, не шумит и слушает, дрожа,
Разгул ветров на перепутьях.
Кто морю возвратил тепло и свет?
Зазеленело море, засинело.
А вот сверкнули крылья чайки белой:
– Не нужен ли в придачу белый цвет?
Уступы гор снежок разрисовал.
Стоит зима на голых склонах скал.
Оттуда молодежь скользит на лыжах.
Еще пылает осень в рощах рыжих.
Сквозь них ручей несется, как весной,
А там – внизу, у моря, – летний зной.
---
Уходит в небеса морской простор...
Всю силу зренья исчерпал мой взор,
Ничто ему в дороге не мешало,
И видит он, что видит очень мало.
Всех отвергла девушка: этого за рост,
А другой – не маленький, но рассудком прост.
Третий и не маленький, и умом не прост,
Да беда, что с неба он не хватает звезд.
Ни одной он звездочки с неба не хватил,
Но свою он звездочку в небо запустил.
Сделал он с компанией новую луну
И отправил странствовать к звездам в вышину.
Не могла же девушка видеть наперед,
Как у парня каждого дальше путь пойдет.
В наши дни заранее знать не так легко,
Низко метит кто-нибудь или высоко.
В одном из захваченных городов немецкие и итальянские бандиты похитили животных из лаборатории бактериологического института. Впоследствии выяснилось, что этим животным незадолго до этого было привито бешенство.
Из газет
Фашистским грабителям нынче везет –
Ну прямо везет, как повешенным!
Они у науки похитили скот,
А тот
Оказался бешеным!
Вчера укусил пехотинца танкист.
Сегодня пехота кусается.
И два генерала, фон Буш и фон Лист,
На всех, как собаки, бросаются.
Взбесились фашисты один за другим –
Все те, что в хищенье замешаны.
Один только Гитлер пока невредим,
Но Гитлер давно уже бешеный!
