Этот добрый
Человечек
Заказал себе медаль:
«Мне зарезанных
Овечек
И барашков
Очень жаль».
Как известно,
У медали
Есть другая сторона,
И на ней мы прочитали
Роковые письмена:
«Не нужна мне кровь овечья,
А нужна мне человечья!»
Помню, в книжечке дешевой
Сказки дедушки Ершова
Мчался на коне
Русский парень, сын крестьянский
Из земли своей землянской
К Месяцу – к Луне.
Конь горбатый, быстроногий
По лазоревой дороге
Всадника домчал.
– Здравствуй, Месяц Месяцович!
Я Иванушка Петрович! –
Парень закричал.
А теперь не в сказке детской
И не в смутном сне
Гордый вымпел наш советский
Рдеет на Луне.
Он лежит в постели,
Дышит еле-еле.
Перед ним на стуле –
Капли и пилюли
И с водой,
И без воды,
За едой
И без еды,
Порошки
И банки,
Пузырьки
И склянки.
Доктор выслушал младенца,
А потом и говорит
– Инфлюэнца-симуленца,
Притворенца, лодырит!
Серый волк в густом лесу
Встретил рыжую лису.
– Лисавета, здравствуй!
– Как дела, зубастый?
– Ничего идут дела.
Голова ещё цела.
– Где ты был?
– На рынке.
– Что купил?
– Свининки.
– Сколько взяли?
– Шерсти клок.
Ободрали правый бок,
Хвост отгрызли в драке.
– Кто отгрыз?
– Собаки.
– Сыт ли, милый куманек?
– Еле ноги уволок!
Я сам проворен и удал,
И конь мой весь в меня.
Я сам взнуздал,
И оседлал,
И покатил коня.
Я сам поем –
И конь мой сыт.
Я спать ложусь –
И конь мой спит.
Я целый день вожу коня,
А ночью конь везёт меня.
Во весь опор, взметая пыль,
Несётся он вперёд,
И легковой автомобиль
Дорогу нам даёт.
Громко квакают лягушки:
– Ах, сестрицы и подружки
Почему германский асс
Третью ночь тревожит нас?
Три фашистских самолета
Бомбы сбросили в болото.
На хвостах чернела свастика.
Разбомбили головастика,
Погубили двадцать жаб.
Тут болото, а не штаб!
Отвечает им лягушка,
Пучеглазая старушка:
– Потому фашистский асс
По ночам штурмует нас,
Что боится метких пушек.
Вот и губит он лягушек.
В небе гром, гроза.
Закрывай глаза!
Дождь прошел. Трава блестит,
В небе радуга стоит.
Поскорей, поскорей
Выбегай из дверей,
По траве
Босиком,
Прямо в небо
Прыжком.
Ладушки, ладушки!
По радуге, по радужке,
По цветной
Дуге
На одной
Ноге.
Вниз по радуге верхом
И на землю кувырком!
Где-то мы настигнули
В поле огоньки.
Вмиг они отпрыгнули.
Миг – и далеки.
И скользят сцепления
Рельсовых полос –
Прямо под движение
Тысячи колес.
Минули уверенно
Станций мимолет...
На одной, затерянной,
Дождик ночью льет.
Ветер по прогалинам.
Паровозный свист.
За столом заваленным
Спит телеграфист.
Вчера звонил мне Дед Мороз:
– Что пишешь, дед Маршак?
– Я, Дед Мороз, на твой вопрос
Могу ответить так:
Хоть бородою ты оброс
Почти до самых пят,
А любопытен ты, Мороз,
Не менее ребят.
Ты и писать умеешь сам,
И рисовать цветы,
Но не рассказываешь нам,
Что нарисуешь ты.
И мне позволь не отвечать
Пока на твой вопрос.
Вот я отдам стихи в печать –
Прочтешь их, Дед Мороз!
Где обедал, воробей?
В зоопарке у зверей.
Пообедал я сперва
За решеткою у льва.
Подкрепился у лисицы.
У моржа попил водицы.
Ел морковку у слона.
С журавлем поел пшена.
Погостил у носорога,
Отрубей поел немного.
Побывал я на пиру
У хвостатых кенгуру.
Был на праздничном обеде
У мохнатого медведя.
А зубастый крокодил
Чуть меня не проглотил.
– Вставай, хозяйка, и беги
Печь пироги, печь пироги.
Пеки скорее пироги
Под праздник новогодний.
– Ах, нет огня в печи у нас,
В печи у нас, в печи у нас.
Не развели огня у нас
Под праздник новогодний.
Нет потому огня у нас,
Огня у нас, огня у нас,
Что дров хозяин не припас
Под праздник новогодний.
– А он здоров? – Вполне здоров,
Вполне здоров, вполне здоров.
– Так пусть сидит без пирогов
Он в праздник новогодний!
Тех, кто в школу опоздал,
Она не станет ждать.
Хоть без колес устроен класс,
Он далеко уйдет за час.
Не отправится охотник
Без ружья стрелять гусей.
Не оставит дома плотник
Молотка или гвоздей.
Ты не должен оставлять
Дома книгу и тетрадь!
Парта – это не кровать.
И нельзя на ней лежать!
Ты сиди за партой стройно
И веди себя достойно,
На уроках не болтай,
Как заморский попугай.
Какое туманное лето
В неласковой этой стране!
Я в теплое платье одета,
Но холодно, холодно мне!
Меня называют дикаркой
За то, что сижу я в тоске,
Мечтая об Африке жаркой,
О мягком, горячем песке.
Я встретила здесь крокодила.
Он мне улыбнулся, как друг.
«Ты хочешь, – его я спросила, –
К бананам и пальмам на юг?»
«Дитя, – отвечал он уныло, –
Не видеть родной мне земли!»
И слезы из глаз крокодила
По черным щекам потекли.
Мальчишки, девчонки,
Гулять идём!
Светло на улице,
Как днём.
Оставь свой ужин,
Оставь кровать.
Айда на улицу
Гулять.
С гиком и свистом
Во двор выходи.
А если ты хмуришься,
Дома сиди.
Вверх по стремянке,
Вниз по стене.
Славно мы будем
Играть при луне!
Два медведя,
Два медведя
Горох молотили,
Молотили,
Колотили,
На помол возили.
Им играли на скрипице
Воробьи – два брата.
А синицы –
Две сестрицы –
Подметали хату.
Две сороки –
Белобоки
Танцевали с галкой.
Пришел сыч,
Старый хрыч,
Всех погнал он палкой!
Чернеет лес, теплом разбуженный,
Весенней сыростью объят.
А уж на ниточках жемчужины
От ветра каждого дрожат.
Бутонов круглые бубенчики
Еще закрыты и плотны,
По солнце раскрывает венчики
У колокольчиков весны.
Природой бережно спеленутый,
Завернутый в зеленый лист,
Растет цветок в глуши нетронутой,
Прохладен, хрупок и душист.
Томится лес весною раннею,
И всю счастливую тоску
И все свое благоухание
Он отдал горькому цветку.
Увидев каплю крови алой
На пальце у ребенка, мать
Жалела, дула, целовала.
– Пройдет! Не надо горевать.
Теперь окрашен нашей кровью
Уже не палец, а висок,
И не подушка в изголовье,
А твердый камень и песок.
Закрыл глаза нам сон глубокий
В походе – на путях войны.
Нам только ветер гладит щеки,
С родной примчавшись стороны.
И хорошо, что на чужбину
К нам не придет старуха-мать…
Ах, чем теперь помочь ей сыну?
Поднять? Подуть? Поцеловать?
Статьи сдавал он в свой журнал,
Как немец, аккуратно.
И каждый раз при этом врал
В печати непечатно.
Но, притупив перо своё,
Он пишет на прощанье:
– «Одно последнее враньё,
И кончено сказанье».
Он просит, опуская взгляд,
Пардона у народа:
– «Не я в ошибках виноват,
А, так сказать, природа».
Конечно, в этом спору нет,
Виновна та природа,
Что породить могла на свет
Подобного урода!
Что растет на ёлке?
Шишки да иголки.
Разноцветные шары
Не растут на ёлке.
Не растут на ёлке
Пряники и флаги,
Не растут орехи
В золотой бумаге.
Эти флаги и шары
Выросли сегодня
Для российской детворы
В праздник новогодний.
В городах страны моей,
В селах и поселках
Столько выросло огней
На веселых ёлках!
Нахмурилась ёлка, и стало темно.
Трещат огоньки, догорая.
И смотрит из снежного леса в окно
Сквозь изморозь ёлка другая.
Я вижу: на ней зажигает луна
Одетые снегом иголки,
И, вся разгораясь, мигает она
Моей догорающей ёлке.
И жаль мне, что иглы на ёлке моей
Метель не засыпала пылью,
Что ветер её не качает ветвей,
Простертых, как темные крылья.
Лесная дикарка стучится в стекло,
Нарядной подруге кивая.
Пусть доверху снегом ее занесло, –
Она и под снегом живая!
Как и сама ты предсказала,
Лучом, дошедшим до земли,
Когда звезды уже не стало,
Твои стихи до нас дошли.
Тебя мы слышим в каждой фразе,
Где спор ведут между собой
Цветной узор славянской вязи
С цыганской страстной ворожбой.
Но так отчетливо видна,
Едва одета легкой тканью,
Душа, открытая страданью,
Страстям открытая до дна.
Пусть безогляден был твой путь
Бездомной птицы-одиночки, –
Себя ты до последней строчки
Успела родине вернуть.
Пришел к фашистам Дед-Мороз
В укромное местечко
И говорит: «Я вам принес
Чудесное колечко...
Мое колечко из пеньки,
Но всех других прочнее.
Оно просторно для руки,
Но вам как раз по шее!
Ушел сорок четвертый год,
Приходит сорок пятый.
Он вам кольцо на память шлет
В счет будущей расплаты...»
В подушку фюрер спрятал нос
И толстый Геринг – тоже.
Такой ужасный Дед-Мороз
Прошел у них по коже!
Есть у Мэри муженек
Меньше, чем твой пальчик.
Мэри прячет муженька
В маленький бокальчик.
Посадила на конька –
Вороного, с челкой –
И послала муженька
В город за иголкой.
Сшила брючки своему
Коротышке-мужу.
Сшила курточку ему,
Чтоб не мерз он в стужу.
Шубу с шапкой меховой,
Чтоб гулять в морозы,
И платочек носовой,
Чтоб утер он слезы.
Темно. И снег неслышно реет.
Я здесь в лесу брожу давно
И вижу: сумрачно желтеет
Сквозь сосны стройное окно.
Как подойду – покой нарушу?
Как постучу – встревожу сон?
И глубоко пугает душу
Глухой покой со всех сторон.
Мне страшен лес, седой и пышный,
Волшебно-странный мой ночлег.
И этот легкий и неслышный,
Какой-то мягкий, теплый снег...
Окно погасло безотрадно
Невдалеке передо мной.
А я теперь пошел бы жадно
На свет, и негу, и покой!
Цените слух, цените зренье.
Любите зелень, синеву –
Всё, что дано вам во владенье
Двумя словами: я живу.
Любите жизнь, покуда живы.
Меж ней и смертью только миг.
А там не будет ни крапивы,
Ни звезд, ни пепельниц, ни книг.
Любая вещь у нас в квартире
Нас уверяет, будто мы
Живем в закрытом, светлом мире
Среди пустой и нищей тьмы.
Но вещи мертвые не правы –
Из окон временных квартир
Уже мы видим величавый,
Бессмертию открытый мир.
– Есть женщина в мире одна.
Мне больше, чем все, она нравится.
Весь мир бы пленила она,
Да замужем эта красавица.
– А в мужа она влюблена?
– Как в чёрта, – скажу я уверенно.
– Ну, ежели так, старина,
Надежда твоя не потеряна!
Пускай поспешит развестись,
Пока её жизнь не загублена.
А ты, если холост, женись
И будь неразлучен с возлюбленной.
– Ах, братец, на месте твоём
И я бы сказал то же самое...
Но, знаешь, беда моя в том,
Что эта злодейка – жена моя.
Здравствуй, зимнее ненастье,
По волнам лечу к тебе.
Ропщут трепетные снасти
С ветром северным в борьбе.
Ледяная, здравствуй, нега!
В снежном крае ждет мой друг,
И легко, как в день побега,
Покидаю светлый юг.
Гаснет солнце золотое
Меж темнеющих зыбей.
Завтра выплывет другое –
И туманней и бледней.
Только светлое участье
Мне рассеет эту тьму –
Здравствуй, Северное счастье.
Зимовать – не одному...
Шесть мышей в подвале
Сели пряжу прясть,
А плутовка кошка
К ним в окошко – шасть!
– Что вы тут прядете,
Маленькие пряхи?
– Лен прядем, хозяйка,
Детям на рубахи.
– Дорогие мышки,
Я вам помогу:
Нити перекусывать
Я для вас могу!
– Нет, спасибо, тетя.
Нас вы извините.
Вы нам перекусите
Горло вместо нити!
Качаясь, дремлет поплавок
На легкой зыби водной.
Снимаю потпый котелок,
Сажусь за стол свободный.
Пускай я в городе забыт,
Когда весь мир на даче,
Пускай мне пятки сжег гранит
Неистово-горячий,
Но здесь приволье и покой
И веянье природы.
Вот пароходик удалой
Гудит, вздымая воды.
Трепещут ветхие мостки
От яростного гула.
Качаясь, пляшут челноки.
А вот и нас качнуло!
Покуда не был я женат,
Я был так одинок
И прятал сыр и ветчину
На полке в уголок.
Но так как мыши грызли сыр
И ели ветчину,
Поехать в Лондон я решил
И взять себе жену.
Широких улиц там не счесть,
А в переулках тесно.
Не мог проехать я с женой
В карете многоместной.
Жену я в тачку погрузил
И сам её повёз,
Но скоро тачка и жена
Свалились под откос.
У короля
И его королевы
Были три дочки,
Три юные девы.
Жили все три
Королевские дочки
Не во дворце,
А под желобом в бочке.
Перевернулась
И лопнула бочка.
Выпали дочки из бочки –
И точка.
Будь эта бочка
Немножко прочнее,
Песня о дочках
Была бы длиннее.
Целый день он с нами прожил,
Шалый гром, бродячий гром.
Он в садах детей тревожил
Громыхающим багром.
Задремавшего ребенка
Увозили под навес,
И гремел ему вдогонку
Гром, скатившийся с небес.
Пригрозил он стадиону
И базары припугнул.
Целый день по небосклону
Перекатывался гул.
А потом, поднявшись выше,
Он во всю ударил мощь,
И по улицам, по крышам
Поскакал весенний дождь.
За окнами сумрак ранний
На свет и на тьму похож, –
Будто на синем плане
Нового дня чертеж.
Вижу, привстав с постели,
Как выступают из мглы
Строгие лесенки елей,
Сосен прямые стволы.
Слышу в тиши до рассвета
Первые грузовики.
Слышу, как в городе где-то
Пробуют голос гудки.
Тот, кто минуту свиданья
Ночи и дня подглядел,
Видел весь мир в ожиданье
Новых событий и дел.
Все мне детство дарило,
Чем богат этот свет:
Ласку матери милой
И отцовский совет,
Ночь в серебряных звездах,
Летний день золотой
И живительный воздух
В сотни верст высотой.
Все вокруг было ново:
Дом и двор, где я рос,
И то первое слово,
Что я вслух произнес.
Пусть же трудно и ново
И свежо, как оно,
Будет каждое слово,
Что сказать мне дано.
Текла, извивалась, блестела
Река меж зеленых лугов.
А стала недвижной и белой,
Чуть-чуть голубее снегов.
Она покорилась оковам.
Не знаешь, бежит ли вода
Под белым волнистым покровом
И верстами крепкого льда.
Чернеют прибрежные ивы,
Из снега торчат тростники,
Едва намечая извивы
Пропавшей под снегом реки.
Лишь где-нибудь в проруби зыбко
Играет и дышит вода,
И в ней краснопёрая рыбка
Блеснет чешуей иногда.
Это – снежная страница.
Вот прошла по ней лисица,
Заметая след хвостом.
Тут вприпрыжку по странице
В ясный день гуляли птицы,
Оставляя след крестом.
Здесь проехали полозья –
И сверкает на морозе
Серебристый гладкий след.
Там на утренней пороше
Отпечатались калоши, –
Это бродят внук и дед.
Цепь следов на снежной глади
Остается, как строка
В чистой, новенькой тетради
Первого ученика.
Эта страница зеленого цвета,
Значит, на ней постоянное лето.
Если бы здесь уместиться я мог,
Я бы на этой странице прилег.
Бродят в траве золотые букашки.
Вся голубая, как бирюза,
Села, качаясь, на венчик ромашки,
Словно цветной самолет, стрекоза.
Вон темно–красная божья коровка,
Спинку свою разделив пополам,
Вскинула крылья прозрачные ловко
И полетела по божьим делам.
Вот в одинаковых платьях, как сестры,
Бабочки сели в траву отдыхать.
То закрываются книжечкой пестрой,
То, раскрываясь, несутся опять...
Свинка морская
Была
Мала
И, значит, большою свиньей не была.
Работали ножки
У маленькой свинки,
Когда убегала
Она по тропинке.
Но не стояла,
Когда бежала,
И не молчала,
Когда визжала.
Но вдруг почему–то
Она умерла,
И с этой минуты
Живой не была.
Позвал я внука со двора
К открытому окну.
– Во что идет у вас игра?
– В подводную войну!
– В войну? К чему тебе война?
Послушай, командир:
Война народам не нужна.
Играйте лучше в мир.
Ушел он, выслушав совет.
Потом пришел опять
И тихо спрашивает: – Дед,
А как же в мир играть?..
Ловя известья, что с утра
Передавал эфир,
Я думал: перестать пора
Играть с войной, чтоб детвора
Играть училась в мир!
Дети спать пораньше лягут
В день последний декабря,
А проснутся старше на год
В первый день календаря.
Год начнется тишиною,
Незнакомой с прошлых зим:
Шум за рамою двойною
Еле-еле уловим.
Но ребят зовёт наружу
Зимний день сквозь лёд стекла –
В освежающую стужу
Из уютного тепла.
Добрым словом мы помянем
Года старого уход,
Начиная утром ранним
Новый день и новый год!
Рассвет за окнами нежданный.
Желтеют мутно купола,
Синеет зданий строй туманный,
Но высь небесная светла.
Там только нет дневного блеска.
Но тает, тает синева.
Вот просветлела занавеска
И проступили кружева.
И сновиденьем мимолётным
Вдали осталась ночь без сна.
Рассветом ранним, беззаботным
Дышу у бледного окна.
Легко внизу мелькнула птица,
Донёсся грохот колеса...
И наяву мне что-то снится,
Так много снится в полчаса.
Пробираясь до калитки
Полем вдоль межи,
Дженни вымокла до нитки
Вечером во ржи.
Очень холодно девчонке,
Бьет девчонку дрожь:
Замочила все юбчонки,
Идя через рожь.
Если кто-то звал кого-то
Сквозь густую рожь
И кого-то обнял кто-то,
Что с него возьмешь!
И какая вам забота,
Если у межи
Целовался с кем-то кто-то
Вечером во ржи!..
Исчезнет мир в тот самый час,
Когда исчезну я,
Как он угас для ваших глаз,
Ушедшие друзья.
Не станет солнца и луны,
Поблекнут все цветы.
Не будет даже тишины,
Не станет темноты.
Нет, будет мир существовать,
И пусть меня в нем нет,
Но я успел весь мир обнять,
Все миллионы лет.
Я думал, чувствовал, я жил
И все, что мог, постиг,
И этим право заслужил
На свой бессмертный миг.
Правда, правда, Ян мой Чершолесский,
Что сердца растут с такими днями.
Города шумят веселым плеском
Нашей крови, красной, точно знамя.
Где б нашел я музу, кроме этой,
Боевой, веселой, голосистой?
Нет среди руин другого цвета,
Только этот плющ багрянолистый.
Потому-то я расту с Варшавой,
Поднимаюсь вместе с этажами
И весну Отчизны величавой
Возношу над веком, словно знамя.
Это знамя шар земной обвило,
Вдаль ведет нас шагом исполина.
И куда б рука древко не вбила,
Там и будет мира середина!
Давно скитаюсь, – в пылкой радости
И в тихой скорби одинок.
Теперь узнал я полный сладости
И верный древности Восток.
И навсегда – в одном из плаваний –
Я у себя запечатлел,
Как бездна звезд мерцала в гавани
И полумесяц пламенел.
Мне нравилось от борта темного
К огням прибрежным плыть в челне,
В пустыне города огромного
Бродить всю ночь, как бы во сне.
У трапа лодочники властные
Шумят, сдвигая челноки.
Мелькают греческие красные,
Как у пиратов, кушаки.
Из Нюрнберга, где ждут процесса,
На днях известье пришло о том,
Что у фашиста Рудольфа Гесса
Отшибло память перед судом...
Как сообщает об этом пресса,
Забыл он десять последних лет.
В разбитом сердце Рудольфа Гесса
Воспоминаний о прошлом нет!
Забыл, что звали его Рудольфом,
Забыл свой город, свою страну.
Забыл, как с другом своим Адольфом
Он мировую зажег войну.
На все былое легла завеса...
Но не избегнет злодей суда.
Пусть злая память Рудольфа Гесса
Исчезнет скоро – и навсегда!
Все те, кто дышит на земле,
При всем их самомнении –
Лишь отражения в стекле,
Ни более, ни менее.
Каких людей я в мире знал,
В них столько страсти было,
Но их с поверхности зеркал
Как-будто тряпкой смыло.
Я знаю: мы обречены
На смерть со дня рождения.
Но для чего страдать должны
Все эти отражения?
И неужели только сон –
Все эти краски, звуки,
И грохот миллионов тонн,
И стон предсмертной муки?..
Взгляни на крепких, беззаботных,
Тепло укутанных ребят.
Ровесники домов высотных,
Они в колясочках сидят.
Недавно – в середине века –
Дома и дети рождены.
Но дом быстрее человека
Достиг предельной вышины.
Растущий дом свои лебедки
Вознес в синеющую высь,
Когда ребята-одногодки
Едва на ножки поднялись.
Но пусть пройдут десятилетья –
И неизведанных высот
Достигнут нынешние дети,
Что первый год живут на свете,
Растут и видят: все растет!
Не было гвоздя –
Подкова
Пропала.
Не было подковы –
Лошадь
Захромала.
Лошадь захромала –
Командир
Убит.
Конница разбита –
Армия
Бежит.
Враг вступает в город,
Пленных не щадя,
Оттого, что в кузнице
Не было гвоздя.
На площади опустошенной
Разрушен вражеским огнем
Приветливый, многооконный,
С цветами в окнах детский дом.
Что в мире может быть печальней
Полуразрушенных печей
На месте прежней детской спальни,
Среди обломков кирпичей.
В золе я видел мячик детский,
А рядом школьную тетрадь.
Ее примял сапог немецкий,
Оставив грязную печать.
Нет преступления бесцельней,
Бессмысленней злодейства нет.
За детский дом, сожженный в Ельне, –
В Берлине, Мюнхене и Кельне
Дадут преступники ответ.
Часы бывают разные у нас.
Одни правдиво отбивают час.
Они верны, точны, неумолимы.
А есть часы – лжецы и подхалимы.
Услужливо они владельцу лгут,
Что может он спокойно до занятий
Полчасика понежиться в кровати
И поболтать за чаем пять минут.
Часы такие уверяют вас,
Что не исчерпан времени запас.
Они всегда угодливо-любезны,
Но, в сущности, владельцу бесполезны.
А нужен ли рассказ или роман,
Который также вводит вас в обман
Приятной вам действительностью мнимой?
Нет, не нужны романы-подхалимы.
Москва – в огнях, Берлин – в огне
Недаром Первый Белорусский
Громил оплот германо-прусский –
Гнездо зачинщиков войны.
Недаром Первый Украинский
Ворвался в лабиринт берлинский,
С другой ударив стороны.
Соединясь, они Берлину
Несли возмездье в этот день
За Беларусь, за Украину,
За черный пепел деревень!
---
Во время залпов в честь победы
Обрывок дружеской беседы
Случилось ночью слышать мне:
«Москва – в огнях, Берлин – в огне!»
Три вековых сосны стоят на взгорье,
Где молодая роща разрослась.
Зеленый дуб шумит у Лукоморья.
Под этим дубом сказка родилась.
Еще свежа его листва густая
И корни, землю взрывшие бугром.
И та же цепь литая, золотая,
Еще звенит, обвив его кругом.
Нам этот дуб священней год от года.
Хранит он связь былых и наших дней.
Поэзия великого народа
От этих крепких родилась корней.
У Лукоморья поднялась дубрава.
И всей своей тяжелою листвой
Она шумит спокойно, величаво,
Как славный прадед с цепью золотой.
Ребята летом на пруду
Кружились весело на льду,
Надев коньки стальные.
Но скоро пять из четверых
Лед проломили – и бултых!
Вернулись остальные.
Зачем позволили на льду
Кружиться им в июле?
Катаясь посуху в саду,
Они б не утонули.
Те, у кого ребята есть
И у кого их нет,
Пускай, услышав эту весть,
Запомнят мой совет:
До срока в строгости ребят
Держать необходимо.
Пусть по домам они сидят –
И будут невредимы!
В небе гром, гроза.
Закрывай глаза!
Дождь прошел.
Трава блестит,
В небе радуга стоит.
Поскорей, поскорей
Выбегай из дверей,
По траве
Босиком,
Прямо в небо
Прыжком.
Ладушки, ладушки!
По радуге, по радужке,
По цветной
Дуге
На одной
Ноге.
Вниз по радуге верхом
И на землю кувырком!
Что растет на ёлке?
Шишки да иголки.
Разноцветные шары
Не растут на ёлке.
Не растут на ёлке
Пряники и флаги,
Не растут орехи
В золотой бумаге.
Эти флаги и шары
Выросли сегодня
Для советской детворы
В праздник новогодний.
В городах страны моей,
В селах
И поселках
Столько вспыхнуло огней
На веселых
Ёлках!
Старый дедушка Коль
Был весёлый король.
Громко крикнул он свите своей:
– Эй, налейте нам кубки,
Да набейте нам трубки,
Да зовите моих скрипачей, трубачей,
Да зовите моих скрипачей!
Были скрипки в руках у его скрипачей,
Были трубы у всех трубачей,
И пилили они,
И трубили они,
До утра не смыкая очей.
Старый дедушка Коль
Был весёлый король.
Громко крикнул он свите своей:
– Эй, налейте нам кубки,
Да набейте нам трубки,
Да гоните моих скрипачей, трубачей,
Да гоните моих скрипачей.
Я еду в машине. Бензинная гарь
Сменяется свежей прохладой.
Гляжу мимоездом на бледный фонарь
Последний фонарь за оградой.
Стоит он в углу и не ведает сам,
Как мне огонек его дорог.
Высокий фонарь сторожит по ночам
Покрытый цветами пригорок.
В углу за оградой – убогий ночлег
Жены моей, сына и брата.
И падает свет фонаря, точно снег,
На плющ и на камень щербатый.
В столицу бессонную путь мой лежит.
Фонарь за домами затерян.
Но знаю: он вечный покой сторожит,
Всю ночь неотлучен и верен.
В горах мое сердце... Доныне я там.
По следу оленя лечу по скалам.
Гоню я оленя, пугаю козу.
В горах мое сердце, а сам я внизу.
Прощай, моя родина! Север, прощай, –
Отечество славы и доблести край.
По белому свету судьбою гоним,
Навеки останусь я сыном твоим!
Прощайте, вершины под кровлей снегов,
Прощайте, долины и скаты лугов,
Прощайте, поникшие в бездну леса,
Прощайте, потоков лесных голоса.
В горах мое сердце... Доныне я там.
По следу оленя лечу по скалам.
Гоню я оленя, пугаю козу.
В горах мое сердце, а сам я внизу!
Была моя лошадь, как палка, худа,
Как палка, худа,
Как палка, худа.
Ходить не желала она никуда.
И-го-го!
Однажды я в город поехал верхом,
Поехал верхом,
Поехал верхом.
Брыкалась она и махала хвостом.
И-го-го!
Ни вправо, ни влево, ни взад, ни вперед,
Ни взад, ни вперед,
Ни взад, ни вперед.
Легла на траву и с тех пор не встает.
И-го-го!
Седло и уздечку оставил я там,
Оставил я там,
Оставил я там.
Допеть эту песенку можешь ты сам.
Не знает вечность ни родства, ни племени,
Чужда ей боль рождений и смертей.
А у меньшой сестры ее – у времени –
Бесчисленное множество детей.
Столетья разрешаются от бремени.
Плоды приносят год, и день, и час.
Пока в руках у нас частица времени,
Пускай оно работает для нас!
Пусть мерит нам стихи стопою четкою,
Работу, пляску, плаванье, полет
И – долгое оно или короткое –
Пусть вместе с нами что-то создает.
Бегущая минута незаметная
Рождает миру подвиг или стих.
Глядишь – и вечность, старая, бездетная,
Усыновит племянников своих.
Ты много ли видел на свете берёз?
Быть может, всего только две, –
Когда опушил их впервые мороз
Иль в первой весенней листве.
А может быть, летом домой ты пришёл,
И солнцем наполнен твой дом,
И светится чистый берёзовый ствол
В саду за открытым окном.
А много ль рассветов ты встретил в лесу?
Не больше чем два или три,
Когда, на былинках тревожа росу
Без цели бродил до зари.
А часто ли видел ты близких своих?
Всего только несколько раз. –
Когда твой досуг был просторен и тих
И пристален взгляд твоих глаз.
Я вышел в ночь. Ни звездочки единой.
Ни одного в окрестности огня.
Едва туман белеет над долиной.
Весь мир уснул. И далеко до дня.
Встает мой край пустыней неизвестной.
В полночной тьме пропал и небосклон.
Не слышу я: внизу, в долине тесной,
Несется пенье, скорбное, как стон.
Кто там поет? Не жители селений.
Кто стал бы сон тревожить в тишине?
Из-за горы сначала вышли тени,
Затем огни проплыли в глубине.
И стало пенье глуше и печальней.
Долина вновь исчезла в море тьмы.
И запоздалой песни отклик дальний
Передают окрестные холмы...
Дали мне шесть пенсов, шесть блестящих пенсов,
Шесть прекрасных пенсов нынче дали мне.
На два пенса в лавке я купил булавки,
А четыре пенса я принес жене.
Ах, четыре пенса, все четыре пенса,
Все четыре пенса сдачи дали мне.
На два у торговки я купил морковки,
Два последних пенса я принес жене.
Милые два пенса, славные два пенса,
Два последних пенса сдачи дали мне.
Дал я их старушке за пучок петрушки,
Ничего сегодня не принес жене.
Ничего мне мило, ничего мне любо,
Ничего не трачу для жены своей.
Ничего не трачу, от нее не прячу,
Никого на свете нет ее милей!
Вслед за грозою четко и ярко
В небе встает семицветная арка.
Мост триумфальный в цветах и знаменах
Солнцу, гонителю туч побежденных.
Любо смотреть, как пылает над нами
В радуге красное, синее знамя.
Жаль, что волшебное это виденье
Очень короткое длится мгновенье.
Чтобы его нам дождаться опять,
Нового ливня приходится ждать.
Эх, кабы радуга в ясной лазури
Вдруг расцвела без дождя и без бури!
Праздником был бы для каждой страны
Мир без войны,
А не после войны!
Весна приближается. Окна гимназии
Открылись в разбуженный сад.
Огромные карты Европы и Азии
От первого ветра дрожат.
С далеких холмов зеленеют окрестности.
И в пыльном потоке лучей
От нас уплывает учитель словесности
На кафедре утлой своей.
Плывет он и песню поет монотонную -
Какой-то восточный мотив.
И только порой в тишину полусонную
Врывается грозный призыв.
Тогда размыкаются сжатые челюсти,
Блуждает растерянный взгляд –
И, тихо свиваясь в задумчивом шелесте,
Огромные карты дрожат.
Как празднично сад расцветила сирень
Лилового, белого цвета.
Сегодня особый – сиреневый – день,
Начало цветущего лета.
За несколько дней разоделись кусты,
Недавно раскрывшие листья,
В большие и пышные гроздья–цветы,
В густые и влажные кисти.
И мы вспоминаем, с какой простотой,
С какою надеждой и страстью
Искали меж звёздочек в грозди густой
Пятилепестковое «счастье».
С тех пор столько раз перед нами цвели
Кусты этой щедрой сирени.
И если мы счастья ещё не нашли,
То, может быть, только от лени.
Тебе пишу я этот дифирамб,
Мой конь крылатый – пятистопный ямб.
Стих Дантовых терцин и драм Шекспира,
Не легковесен ты и не тяжел,
Недаром ты века победно шел
Из края в край, звуча в сонетах мира.
Передаешь ты радость, гнев и грусть,
Тебя легко запомнить наизусть,
Ты поэтичен в самой трезвой дозе,
И приближаешься порою к прозе.
Невыносим тебе казенный штамп,
Размер свободный – пятистопный ямб.
Чуждаешься ты речи сумасбродной,
Не терпишь ты и классики холодной.
Несут поэта, о волшебный стих,
И в ад и в рай пять легких стоп твоих.
...Основные цели, которые заставили Японию и Германию взяться за оружие, были одни и те же...
Японская газета «Ниппон таймс», декабрь 1944 г.
Они сознались, что имели
Одни намеренья и цели:
Они свою ковали ось,
Чтоб шар земной проткнуть насквозь.
Но разлучилась эта пара...
Один исчез не так давно
И на коре земного шара
Оставил грязное пятно.
Теперь другой узнал на деле,
Что грозный суд неотвратим,
Что одинаковые цели
Ведут к последствиям одним.
За преступления жестокие
Враги дадут ответ один.
Приехал к финишу Берлин,
За ним последует и Токио.
В сапогах со шпорами прыгает косой,
Крутит серой лапкою ус перед лисой.
– Разве я не парочка для кумы-лисы?,
Разве не закручены у меня усы?
Хвост расправив по ветру, думает лиса:
«Разве я не первая девица-краса?
Голова причесана у меня, лисы.
Рыжий хвост пушистее девичьей косы!»
Зайца приголубила хитрая лиса –
Жениха ушастого унесла в леса.
Что там дальше сделалось, нам и невдомек.
Зацепился заинька шпорой за пенек.
Зацепился шпорою по пути косой.
Свадьбы так и не было у него с лисой.
Я не смыкал часами ночью глаз
И мог бы рассказать про каждый час.
Двенадцать. Это звонкий час похмелий.
Кто слишком юн и слишком стар – в постели.
Час. Это час подруг, а не супруг.
Другим мешает спать томительный недуг,
Поездка дальняя, или ночная смена,
Или домашняя супружеская сцена.
Два. Это час для поздних расставаний,
А для проснувшихся – такой пустой и ранний.
Три. Это час, когда обычно спят.
Не спит, кто занят, болен, виноват.
Четыре. В дни, когда за дверью лето, –
Счастливый час прекрасного рассвета.
А если за окном стоит зима,
Такая скучная бледнеющая тьма.
Уснули телята, уснули цыплята,
Не слышно веселых скворчат из гнезда.
Один только мальчик – по имени Ванька,
По прозвищу Встанька – не спит никогда.
У Ваньки, у Встаньки – несчастные няньки:
Начнут они Ваньку укладывать спать,
А Ванька не хочет – приляжет и вскочит,
Уляжется снова и встанет опять.
Укроют его одеялом на вате
Во сне одеяло отбросит он прочь,
И снова, как прежде, стоит на кровати,
Стоит на кровати ребенок всю ночь.
Лечил его доктор из детской больницы.
Больному сказал он такие слова:
– Тебе, дорогой, потому не лежится,
Что слишком легка у тебя голова!
Два маленьких котёнка поссорились в углу.
Сердитая хозяйка взяла свою метлу
И вымела из кухни дерущихся котят,
Не справившись при этом, кто прав, кто виноват.
А дело было ночью, зимою, в январе.
Два маленьких котёнка озябли на дворе.
Легли они, свернувшись, на камень у крыльца,
Носы уткнули в лапки и стали ждать конца.
Но сжалилась хозяйка и отворила дверь.
– Ну что? – она спросила. – Не ссоритесь теперь?
Прошли они тихонько в свой угол на ночлег.
Со шкурки отряхнули холодный, мокрый снег.
И оба перед печкой заснули сладким сном.
А вьюга до рассвета шумела за окном.
Дуют ветры в феврале, воют в трубах громко,
Змейкой мчится по земле лёгкая позёмка.
Поднимаясь, мчатся вдаль самолётов звенья.
Это празднует февраль армии рожденье.
Ночью вьюга бушевала, и метелица мела,
А с рассветом нам тихонько папин праздник принесла.
И сегодня над широкой белой скатертью полей
Сверху видны самолеты наших воинских частей.
Папин праздник – главный праздник
Всех мальчишек и мужчин.
И поздравить пап любимых мы сегодня так спешим!
Мы желаем папам счастья, неба мирного для них!
Мы мальчишек наших любим, уважаем от души!
Защищать всегда нас будут, хоть пока коротыши!
