Жил-был на свете барабан,
Пустой, но очень громкий.
И говорит пустой буян
Трубе – своей знакомке:
– Тебе, голубушка-труба,
Досталась легкая судьба.
В тебя трубач твой дует,
Как будто бы целует.
А мне покоя не дает
Мой барабанщик рьяный.
Он больно палочками бьет
По коже барабанной!
– Да, – говорит ему труба,
У нас различная судьба,
Хотя идем мы рядом
С тобой перед отрядом.
Себя ты должен, баловник,
Бранить за жребий жалкий.
Все дело в том, что ты привык
Работать из-под палки!
– На прививку! Первый класс!
– Вы слыхали? Это нас!.. –
Я прививки не боюсь:
Если надо – уколюсь!
Ну, подумаешь, укол!
Укололи и – пошёл…
Это только трус боится
На укол идти к врачу.
Лично я при виде шприца
Улыбаюсь и шучу.
Я вхожу один из первых
В медицинский кабинет.
У меня стальные нервы
Или вовсе нервов нет!
Если только кто бы знал бы,
Что билеты на футбол
Я охотно променял бы
На добавочный укол!..
– На прививку! Первый класс!
– Вы слыхали? Это нас!.. –
Почему я встал у стенки?
У меня… дрожат коленки…
На Дальнем Востоке акула
Охотой была занята:
Злодейка-акула
Дерзнула
Напасть на соседа-кита.
«Сожру половину кита я,
И буду, наверно, сыта я
Денёк или два, а затем
И всё остальное доем!»
Подумав об этом, акула
Зубастый разинула рот,
Шершавое брюхо раздула
И ринулась дерзко вперёд.
Но слопать живьём, как селёдку,
Акула кита не могла:
Не лезет он в жадную глотку –
Для этого глотка мала!..
Китом подавилась акула
И, лопнув по швам, потонула.
Из чего только сделаны мальчики?
Из чего только сделаны мальчики?
Из улиток, ракушек
И зелёных лягушек.
Вот из этого сделаны мальчики!
Из чего только сделаны девочки?
Из чего только сделаны девочки?
Из конфет и пирожных
И сластей всевозможных.
Вот из этого сделаны девочки!
Из чего только сделаны парни?
Из чего только сделаны парни?
Из насмешек, угроз,
Крокодиловых слез.
Вот из этого сделаны парни!
Из чего только сделаны барышни?
Из чего только сделаны барышни?
Из булавок, иголок,
Из тесёмок, заколок.
Вот из этого сделаны барышни!
Снег теперь уже не тот –
Потемнел он в поле,
На озёрах треснул лёд,
Будто раскололи.
Облака бегут быстрей,
Небо стало выше,
Зачирикал воробей
Веселей на крыше.
Всё чернее с каждым днём
Стёжки и дорожки,
И на вербах серебром
Светятся серёжки.
Разбегайтеся, ручьи!
Растекайтесь, лужи!
Вылезайте, муравьи,
После зимней стужи!
Пробирается медведь
Сквозь лесной валежник,
Стали птицы песни петь,
И расцвёл подснежник.
Шурша узорчатою шиной
На каждом толстом колесе,
Неслась машина за машиной
Через поселок по шоссе.
А на веревке, с перепугу
Тараща белые глаза,
Как ножка циркуля, по кругу
Сердито бегала коза.
Она сердилась, что колонны
Машин, бегущих из Москвы,
Тревожат мир ее зеленый
Ольховых веток и травы.
Поэт, не будь козе подобен.
Ты не коза, а человек.
Так не сердись, что неудобен
Индустриальный этот век.
Летя дорогой задымленной,
Вдали мы видим пред собой
Большой и чистый мир зеленый,
А над зеленым – голубой.
Снег теперь уже не тот –
Потемнел он в поле,
На озёрах треснул лёд,
Будто раскололи.
Облака бегут быстрей,
Небо стало выше,
Зачирикал воробей
Веселей на крыше.
Всё чернее с каждым днём
Стёжки и дорожки,
И на вербах серебром
Светятся серёжки.
Разбегайтеся, ручьи!
Растекайтесь, лужи!
Вылезайте, муравьи,
После зимней стужи!
Пробирается медведь
Сквозь лесной валежник,
Стали птицы песни петь,
И расцвёл подснежник.
...Не для торжественных речей,
Не для банкетов светских
Собралась шайка палачей,
Гаулейтеров немецких.
Один-единственный вопрос
Интересует их всерьез,
А суть вопроса вкратце:
Куда им всем деваться?
Кули таскать? Рубить дрова?
За это платят скудно.
Притом дрова – не голова.
Рубить их очень трудно!
Лудить, паять, кроить, дубить
Труднее, чем дубасить.
Носить трудней, чем доносить,
И легче красть, чем красить.
Так что же делать? Вот вопрос.
Ответа ждет гаулейтер.
Но, хвост поджав, как битый пес,
Дрожит и сам ефрейтор...
Пред вами – страница ночная.
Столица окутана тьмой.
Уходят на отдых трамваи,
Троллейбусы мчатся домой.
Спешат на ночлег пешеходы.
Нигде не увидишь ребят.
И только вокзалы, заводы,
Часы и машины не спят.
Скользят огоньки по аллее,
Спускаясь с московских холмов,
И с каждой минутой тусклее
Бессчетные окна домов.
Встречаясь на всех перекрестках,
Бегут фонари через мост.
А небо над городом – в блестках
Далеких, чуть видимых звезд.
Над старой зубчатой стеною,
Над всею Советской страною
Горят, как огни корабля,
Рубины на башнях Кремля.
Всех, кто утром выйдет на простор,
Сто ворот зовут в сосновый бор.
Меж высоких и прямых стволов
Сто ворот зовут под хвойный кров.
Полумрак и зной стоят в бору.
Смолы проступают сквозь кору.
А зайдешь в лесную даль и глушь,
Муравьиным спиртом пахнет сушь.
В чаще муравейники не спят –
Шевелятся, зыблются, кипят.
Да мелькают белки в вышине,
Словно стрелки, от сосны к сосне.
Этот лес полвека мне знаком.
Был ребенком, стал я стариком.
И теперь брожу, как по следам,
По своим мальчишеским годам.
Но, как прежде, для меня свои –
Иглы, шишки, белки, муравьи.
И меня, как в детстве, до сих пор
Сто ворот зовут в сосновый бор.
Ой, вы, милые сестрицы!
Как цветочки в зной жестокий,
Так увяли ваши лица,
Восковыми стали щёки.
Точно град трясёт калину,
Точно гром каменья рушит, –
Так и вас гнетёт судьбина,
Красоту забота сушит.
Не узнаешь в вас, подруги,
Девушек звонкоголосых.
Истомили вас недуги,
Серебро сверкает в косах.
Вам награда – бугорочек
Да безвестный крест сосновый.
Безутешных ваших дочек
Ждёт такой же труд суровый.
Вы увянете, сестрицы,
Как трава в жару без тени...
Ах, бескрылые вы птицы,
Бессловесный цвет весенний.
Говорило яблоко
Веточке своей:
«Дай мне волю, веточка,
Отпусти скорей.
Круглое, румяное,
С горки покачусь
И опять на яблоню
К ночи ворочусь».
Отвечала веточка:
«Погоди три дня.
Ты еще румянее
Станешь у меня.
Я тебя, желанное,
Медом напою,
Покачаю вечером
Колыбель твою.
А сорвешься с дерева –
Доброго пути, –
Яблоку на яблоне
Больше не расти».
Один котел... Другой котел...
Скажу без лишних слов,
Что он старательно прошел
На фронте курс котлов.
Котел на Волге, на Днепре
И у Балтийских вод...
Но он не думал, что на Шпрее
В котел он попадет.
И не мерещилось ему,
Когда в поход он шел,
Что есть возможность «на дому»
«Штудировать» котел.
Зачем блуждать, покинув дом,
Среди чужих равнин,
Когда прекраснейшим котлом
Является Берлин?
Кидайте в печь побольше дров,
Товарищи-друзья,
Пока в последнем из котлов
Не сварится свинья!
Среди сугробов и воронок
В селе, разрушенном дотла,
Стоит, зажмурившись ребёнок –
Последний гражданин села.
Испуганный котёнок белый,
Обломок печки и трубы –
И это всё, что уцелело
От прежней жизни и избы.
Стоит белоголовый Петя
И плачет, как старик без слёз,
Три года прожил он на свете,
А что узнал и перенёс!
При нём избу его спалили,
Угнали маму со двора,
И в наспех вырытой могиле
Лежит убитая сестра.
Не выпускай, боец, винтовки,
Пока не отомстишь врагу
За кровь, пролитую в Поповке,
И за ребёнка на снегу.
Вместе весна и лето
Нынче гостят в Москве.
Сколько рассеяно света
В тучах и в синеве.
Мирно Москва проснулась
В этот июньский день.
Только что развернулась
В скверах ее сирень...
Разом, в одно мгновенье,
Все изменилось кругом.
Юноша в майке весенней
Смотрит суровым бойцом.
Девушка стала сестрою,
Крест - на ее рукаве.
Сколько безвестных героев
Ходит сейчас по Москве...
Все на борьбу с врагами,
В грозный и дальний поход!
По небу ходит кругами
Сторож страны – самолет.
За перегоном – перегон,
Леса, озера, села.
Бежит по рельсам наш вагон –
Кочующая школа.
Здесь нет на полках багажа,
А вместо лавок – парты.
И шелестят, слегка дрожа,
Развешанные карты.
Стоит иль мчится паровоз, –
У нас идет ученье.
И славно вторит гром колес
Нам на уроках пенья.
Отцы и матери у нас –
Ремонтная бригада.
И в тех местах стоит наш класс,
Где им работать надо.
То мы в сибирскую тайгу
С крутых ступенек сходим,
То на кавказском берегу
Костер в пути разводим.
ЭлИзабет, Лиззи,
Бэтси и Бэсс
Весною с корзинкой
Отправились в лес.
В гнезде на березе,
Где не было птиц,
Нашли они пять
Розоватых яиц.
Им всем четверым
По яичку досталось,
И все же четыре
На месте осталось.
Хоть разные
Названы здесь имена
(ЭлИзабет, Лиззи,
Бэтси и Бэсс),
Но так называлась
Девчонка одна.
Она и ходила
С корзинкою в лес.
Мы начинаем школьный год
В дыму, в огне войны.
В поход, учащийся народ
Надежда всей страны!
Берите книгу и тетрадь,
Как старшие – ружье.
Учитесь жить и защищать
Отечество свое.
Готовя дома свой урок,
Подумайте о том,
Что в это время «ястребок»
Сшибается с врагом.
Склоняясь над листами книг
Иль стоя у доски,
Не забывайте: в этот миг
В огонь идут полки.
Великий бой ведет страна,
Но и в кровавый год
Под кровлю школьную она
Детей своих зовет!
Под мягким одеяльцем белым
Он ровно дышит в тишине.
Он занят очень важным делом –
Растет невидимо во сне.
Он спит в покое и в прохладе,
Еще не ведая о том,
Что он родился в Сталинграде,
Где видел пламя каждый дом.
Не дрогнут длинные ресницы
Легко закрытых спящих глаз.
И ничего ему не снится,
А то, что снится, – не для нас.
Но молча требует ребенок
Заботы доброй тишины.
Пусть не увидит он спросонок
Над миром зарева войны!
Недаром же на всей планете
Война объявлена войне,
Чтоб сном счастливым спали дети
И по часам росли во сне.
Бежали женщины и дети
И прятались в лесу глухом...
Но их настигли на рассвете
Солдаты Гитлера верхом.
Белоголовому ребенку
Кричала мать: – Сынок! Беги! –
А убегающим вдогонку
Стреляли под ноги враги.
Но вот отбой – конец облаве,
И в кучку собранный народ
Погнали немцы к переправе –
Шагать велели прямо вброд.
На лошадях, встревожив заводь,
Спокойно двинулся конвой.
А пеших, не умевших плавать,
Вода покрыла с головой.
И стон стоял над той рекою,
Что бесконечные века
В непотревоженном покое
Текла, темна и глубока.
Быть ли мне монашенкой?
Да иль нет?
Быть ли мне монашенкой?
Думаю, что нет.
В яблоневой роще,
В зелени ветвей
Горлышко полощет
Песней соловей.
Оп поет для вдовушки,
Что одна живет...
Для меня ж соловушко
Песен не поет.
Яблоне подрубленной
Не цвести весной.
Девушке разлюбленной
Скучно быть одной.
Ей на грудь головушку
Милый не кладет...
Для меня ж соловушко
Песен не поет.
Гитлер вымолвит в Берлине:
«Муссолини, куш!» –
Ляжет в Риме Муссолини,
Толст и неуклюж.
Если Гитлер скажет резко:
«Мой Трезор, ату!» –
Вихрем мчится Антонеску
С плеткою во рту.
Если Гитлер палку бросит,
Говоря: «Апорт!» –
Маннергейм ее приносит,
Радостен и горд.
У стола сидят собачки,
Образуя круг,
Ждут какой-нибудь подачки
Из хозяйских рук.
Но обещанные кости
Ест хозяин сам,
Только плети, только трости
Оставляя псам.
Плывет, плывет кораблик,
Кораблик золотой,
Везет, везет подарки,
Подарки нам с тобой.
На палубе матросы
Свистят, снуют, спешат,
На палубе матросы –
Четырнадцать мышат.
Плывет, плывет кораблик
На запад, на восток.
Канаты – паутинки,
А парус – лепесток.
Соломенные весла
У маленьких гребцов.
Везет, везет кораблик
Полфунта леденцов.
Ведет кораблик утка,
Испытанный моряк.
– Земля! – сказала утка. –
Причаливайте! Кряк!
Туманный полдень. Тень печали –
На корабле. Замедлен бег.
А за кормой над зыбью дали
Как бы кружится легкий снег.
Нет, это чайки. Странно дики,
И нарушают смутный сон
Неумолкающие крики,
Короткий свист и скорбный стон.
Примчались. Реют, разрезая
Седыми крыльями простор,
То с первым ветром отлетая,
То вновь летя наперекор.
Поджаты трепетные лапки,
Наклонено одно крыло.
Нам скучен день сырой и зябкий,
А им привольно и светло...
Но погляди, как в смутном гуле,
Как бы в глубокой тишине,
Они устали и заснули
И закачались на волне.
Салоники – Афон
Ни в чем заметной перемены:
День изо дня, из года в год
Передо мной слепые стены
И надо мной безмолвный свод.
Но в неподвижной, тесной раме
Всегда закрытого окна
Сверкают звезды вечерами,
Как золотые письмена.
Душе, потерянной во мраке
И онемевшей в тишине,
Отрадны символы и знаки,
К ней приходящие извне.
В оконном синем полукруге,
Припоминая, узнаешь
Многоугольники и дуги –
Вселенной огненный чертеж.
Душа знакомой внемлет речи
И видит трепет вечных сил
И расхождения и встречи
Недосягаемых светил.
Ты слышишь ровный гул колес,
И вот перед перроном
Остановился паровоз
С прицепленным вагоном.
Стоит дежурный на посту
И держит флаг под мышкой,
Но ты узнаешь по хвосту,
Что он родился мышкой.
По всей платформе слышен свист,
И через полминутки
Мышонок белый - машинист
Махнет флажком из будки.
В окошки поезда глядят
Три мышки-пассажирки.
Бояться кошек и ребят
Их отучили в цирке.
Клубя пары, пуская дым,
По длинным полосам стальным
Мышиный поезд мчится.
Вот семафор простился с ним...
Пора и нам проститься!
Скрипели возы по дорогам.
Едва шелестела листва.
А в скошенном поле за стогом
Сверкала огнями Москва.
Мерцала огней вереница,
А в поле была тишина,
И тенью бесшумная птица
Над полем кружила одна.
Простора открылось так много
С тех пор, как скосили траву.
И странно в пути из-за стога
Увидеть ночную Москву.
Пронизан и высушен зноем,
Вдали от гудящих дорог
Дремотой, довольством, покоем
Дышал этот сумрачный стог.
И только огней вереница –
Граница небес и земли –
Давала мне знать, что столица
Не спит за полями вдали.
Бывало, в детстве под окном
Мы ждем, – когда у нас
Проснется гость, прибывший в дом
Вчера в полночный час.
Так и деревья. Стали в ряд,
И ждут они давно, –
Когда я брошу первый взгляд
На них через окно.
Я в этот загородный дом
Приехал, как домой.
Встает за садом и прудом
Заря передо мной.
Ее огнем озарены,
Глядят в зеркальный шкаф
Одна береза, две сосны,
На цыпочки привстав.
Деревья-дети стали в ряд.
И слышу я вопрос:
– Скажи, когда ты выйдешь в сад
И что ты нам привез?
Мы оберегаем
Лесонасажденья,
А в кострах сжигаем
Лес без сожаленья.
Брошенное в пламя
Дерево живое
Шевелит ветвями,
Шелестит листвою.
Летом мы из кадки
Поливаем грядки,
А кусты в аллее
Топчем, не жалея.
Нет, друзья-ребята,
Не бывало сроду,
Чтоб козел рогатый
Охранял природу!
Любит он рассаду,
Козлик бородатый,
Но его не надо
Принимать в юннаты!
Бьют вразброд часы стенные.
Часовщик, прищурив глаз,
Крутит винтики стальные,
Чинит часики для нас.
Напоследок, щелкнув дверцей,
Он пружину заведет,
Чтоб опять стучало сердце
Дни и ночи напролет.
Чтобы маленькая стрелка
Стрекотала на бегу
И вертелась, точно белка,
В самом маленьком кругу.
Чтобы мерила минутки
Стрелка длинная для нас,
А другая дважды в сутки
Отмечала каждый час.
Чтоб они не отставали
От других своих подруг
Тех, что в школе, на вокзале
И в Кремле обходят круг.
Еще на ветках нет листвы,
Но показались почки.
Весь день на улицах Москвы
Стучали молоточки.
Кто вешал флаги на фасад,
Кто – буквы и портреты.
И город стал, как майский сад,
В цветной наряд одетый.
Мы слышали жужжанье пил,
Топорик тюкал бойкий,
Как будто праздник говорил
О предстоящей стройке.
Алеют буквы «М», «А», «Я»,
С огромной единицей.
Деревня выросла в два дня
На площади в столице.
Цветы пестреют по стенам
Невиданной окраски.
Вся площадь Пушкинская нам
Рассказывает сказки.
Солдат заспорил с королем:
Кто старше, кто важней?
Король сказал: – Давай пойдем
И спросим у людей!
Вот вышли под вечер вдвоем
С парадного крыльца
Солдат под ручку с королем
Из летнего дворца.
Идет навстречу свинопас,
Пасет своих свиней.
– Скажи, приятель, кто из нас,
По–твоему, важней?
– Ну что ж, – ответил свинопас, –
Скажу я, кто важней из вас:
Из вас двоих важнее тот,
Кто без другого проживет!
Ты проживешь без королей? –
Солдат сказал: – Изволь!
– А ты без гвардии своей?
– Ну нет! – сказал король.
Нынче в классе
Спросили у Васи:
– Как делают, Вася, стекло?
Сказал он: – Бывает,
Окно разбивают,
Потом
Под разбитым окном
Собирают
Осколков большое число.
– Послушай, Василий,
Представь, что купили
Варенья один килограмм.
Дели его с Настей
На равные части.
По скольку достанется вам?
Ответил Василий:
– Уж если купили
Варенья один килограмм, –
Зачем
Нам деленье?
Поем
Я варенье,
А Насте
И части
Не дам!
Свежий холмик перед низким домом.
Ветви на могиле.
Командира вместе с военкомом
Утром хоронили.
Хоронили их не на кладбище, –
Перед школой деревенской,
На краю деревни Озерище,
В стороне Смоленской.
Самолет, над ними рея,
Замер на минуту.
И вступила в дело батарея
Залпами салюта.
Свет блеснул в холодной мгле осенней,
Призывая к бою.
Двое павших повели в сраженье
Цепи за собою.
И гремели залпы, как раскаты
Яростного грома:
– Вот расплата с вами за комбата!
– Вот за военкома!
Старушка пошла продавать молоко.
Деревня от рынка была далеко.
Устала старушка и, кончив дела,
У самой дороги вздремнуть прилегла.
К старушке веселый щенок подошел,
За юбку схватил и порвал ей подол.
Погода была в это время свежа,
Старушка проснулась, от стужи дрожа,
Проснулась старушка и стала искать
Домашние туфли, свечу и кровать,
Но, порванной юбки ощупав края,
Сказала: «Ах, батюшки, это не я!
Пойду-ка домой. Если я – это я,
Меня не укусит собака моя!
Она меня встретит, визжа, у ворот,
А если не я, на куски разорвет!»
В окно постучала старушка чуть свет.
Залаяла громко собака в ответ.
Старушка присела, сама не своя,
И тихо сказала: «Ну, значит, не я!»
Фашистский сумрачный калиф,
Кальян душистый закурив,
Велел войти с докладом
Своим Шехерезадам.
И вот вошел Шехерезад
И прочитал ему доклад:
– Один немецкий пулемет
Разбил сто тысяч дотов
И триста тысяч девятьсот
Семнадцать самолетов!
Два «мессершмитта» на лету
Забрали в плен Алма-Ату
С воздушным загражденьем,
С луной и затемненьем...
Калиф прервал его доклад,
Прикрыв плотнее двери:
– А каковы, Шехерезад,
Немецкие потери?
– Калиф, ты задал мне вопрос
Весьма замысловатый,
Я на советский счет отнес
Немецкие утраты!
Фонтанка плещется, как встарь.
Над ней стоит дворец.
Но в дом, где жил когда-то царь,
Пришел другой жилец.
Все для него припасено:
Палитра и мольберт,
И говорящее кино,
И камерный концерт.
Он ловит звезды в телескоп,
Строгает в мастерской,
Или сидит, нахмурив лоб,
За шахматной доской...
---
Дворец осаду перенес,
Налеты и обстрел,
Но устоял он, как утес,
Под бурей уцелел.
Свидетель многих славных дней,
Стоит он на посту
С четверкой бронзовых коней,
Застывших на мосту.
Я помню день, когда впервые –
На третьем от роду году –
Услышал трубы полковые
В осеннем городском саду.
И всё вокруг, как по приказу,
Как будто в строй вступило сразу.
Блеснуло солнце сквозь туман
На трубы светло-золотые,
Широкогорлые, витые
И круглый, белый барабан.
И помню праздник на реке,
Почти до дна оледенелой,
Где музыканты вечер целый
Играли марши на катке.
У них от стужи стыли руки
И леденели капли слез.
А жарко дышащие звуки
Летели в сумрак и в мороз.
И, бодрой медью разогрето,
Огнями вырвано из тьмы,
На льду речном пылало лето
Среди безжизненной зимы.
Через поля идут они гурьбой,
Взбираются гуськом на перевалы,
На побережье, где шумит прибой,
Бегут по щебню, огибая скалы.
Идут по южным рощам и садам,
По северным лесам, где блёкнут листья,
Где, радуясь осенним холодам,
Уже горят рябиновые кисти.
По площади проходят городской
И по широкой улице колхоза
И где-то над суровою рекой
На бревнах поджидают перевоза.
А сколько их встречаешь на пути!
Вот удалось им задержать трехтонку,
И рад шофер до школы довезти
Компанию, бегущую вдогонку...
По улицам, обочинам дорог
Идут ребята в день последний лета.
И эту поступь миллионов ног
Должна сегодня чувствовать планета.
Нас петухи будили каждый день
Охрипшими спросонья голосами.
Была нам стрелкой солнечная тень,
И солнце было нашими часами.
Лениво время, как песок, текло,
Но вот его пленили наши предки,
Нашли в нем лад, и меру, и число.
С тех пор оно живет в часах, как в клетке.
Строжайший счет часов, минут, секунд
Поручен наблюдателям ученым.
И механизмы, вделанные в грунт,
Часам рабочим служат эталоном.
Часы нам измеряют труд и сон,
Определяют встречи и разлуки.
Для нас часов спокойный, мерный звон –
То мирные, то боевые звуки.
Над миром ночь безмолвная царит.
Пустеет понемногу мостовая.
И только время с нами говорит,
Свои часы на башне отбивая.
О ней поют поэты всех веков.
Нет в мире ничего нежней и краше,
Чем этот сверток алых лепестков,
Раскрывшийся благоуханной чашей.
Как он прекрасен, холоден и чист, –
Глубокий кубок, полный аромата.
Как дружен с ним простой и скромный лист,
Темно–зеленый, по краям зубчатый.
За лепесток заходит лепесток,
И все они своей пурпурной тканью
Струят неиссякающий поток
Душистого и свежего дыханья.
Я это чудо видел на окне
Одной абхазской деревенской школы.
И тридцать рук в дорогу дали мне
По красной розе, влажной и тяжелой,
Охапку роз на север я увез,
Цветы Кавказа – в Ленинград далекий.
И пусть опали тридцать красных роз, –
На память мне остались эти строки.
Весной поросята ходили гулять.
Счастливей не знал я семьи.
«Хрю–хрю», – говорила довольная мать,
А детки визжали: «И–и!»
Но самый визгливый из всех поросят
Сказал им: «О, братья мои!
Все взрослые свиньи «хрю–хрю» говорят,
Довольно визжать вам «и–и»!
Послушайте, братья, как я говорю.
Чем хуже я взрослой свиньи?»
Бедняжка! Он думал, что скажет «хрю–хрю»,
Но жалобно взвизгнул: «И–и!»
С тех пор перестали малютки играть,
Не рылись в грязи и в пыли.
И все оттого, что не смели визжать,
А хрюкать они не могли!
Мой мальчик! Тебе эту песню дарю.
Рассчитывай силы свои.
И, если сказать не умеешь «хрю–хрю», –
Визжи, не стесняясь: «И–и!»
Была тесна когда-то им Европа, –
Теперь их всех вместил тюремный дом.
Вот Геринга жилье, вот – Риббентропа.
Здесь Франк проводит ночь перед судом.
Фон Розенберг, как волк, по клетке бродит,
И ничего он в будущем не ждет.
Он знает: год сорок шестой приходит
И не вернется сорок первый год.
Злодеям поздравлять друг друга не с чем.
От мира отделяет их засов.
И кажется им тяжким и зловещим
Полночный голос башенных часов.
Вдруг на стене явилась единица.
За ней девятка место заняла.
Четверка не замедлила явиться.
Шестерка рядом на стену легла.
И чудится злодеям, что шестерка
Искусно сплетена из конопли
И, ежели в нее вглядеться зорко,
Имеет вид затянутой петли!
Пора в постель, но спать нам неохота.
Как хорошо читать по вечерам!
Мы в первый раз открыли Дон-Кихота,
Блуждаем по долинам и горам.
Нас ветер обдает испанской пылью,
Мы слышим, как со скрипом в вышине
Ворочаются мельничные крылья
Над рыцарем, сидящим на коне.
Что будет дальше, знаем по картинке:
Крылом дырявым мельница махнет,
И будет сбит в неравном поединке
В нее копье вонзивший Дон-Кихот.
Но вот опять он скачет по дороге...
Кого он встретит? С кем затеет бой?
Последний рыцарь, тощий, длинноногий,
В наш первый путь ведет нас за собой.
И с этого торжественного мига
Навек мы покидаем отчий дом.
Ведут беседу двое: я и книга.
И целый мир неведомый кругом.
О ней поют поэты всех веков.
Нет в мире ничего нежней и краше,
Чем этот сверток алых лепестков,
Раскрывшийся благоуханной чашей.
Как он прекрасен, холоден и чист, –
Глубокий кубок, полный аромата.
Как дружен с ним простой и скромный лист,
Темно-зеленый, по краям зубчатый.
За лепесток заходит лепесток,
И все они своей пурпурной тканью
Струят неиссякающий поток
Душистого и свежего дыханья.
Я это чудо видел на окне
Одной абхазской деревенской школы.
И тридцать рук в дорогу дали мне
По красной розе, влажной и тяжелой,
Охапку роз на север я увез,
Цветы Кавказа – в Ленинград далекий.
И пусть опали тридцать красных роз, –
На память мне остались эти строки.
Пришли на пустырь перед школой московской,
Где долго скучала земля,
Сирени кусты и березки-подростки,
Каштаны, дубы, тополя.
В осеннее время, когда перед школой
Ребята, как пчелы, гудят,
Еще приезжают сюда новоселы –
Деревья не больше ребят.
Здесь выше деревьев сквозная ограда.
Стволы молодые стройны.
Сквозь легкую зелень растущего сада
Четыре дороги видны.
Но будет пора – и листва, зеленея,
От улицы сад заслонит.
Под будущим дубом в широкой аллее
Большая скамейка стоит.
И, в сад превращая пустырь этот голый,
Мы слышим шуршанье листвы
За всеми открытыми окнами школы
Одной из окраин Москвы.
От имени множества матерей,
Изведавших боль одиночества,
Мы просим Верховный Совет поскорей
Вернуть их ребятам отчество.
От имени граждан будущих лет,
Еще не имеющих почерка,
Мы, взрослые, просим Верховный Совет
Дать отчество им вместо прочерка.
Мы просим родившимся отчество дать
Взамен этих прочерков-клякс, –
Пускай не ходили отец их и мать
Любовь регистрировать в загс.
У Родины нет незаконных детей.
Не может она не признать
Детей всех народов, краев, областей.
На то она Родина-мать.
Мы знаем, что детям свободной страны
Свободно живется на свете.
Так пусть же и в метриках будут равны
Для счастья рожденные дети!
Шумят деревья за моим окном.
Для нас они – деревья как деревья,
А для других – укромный, мирный дом
Иль временный привал среди кочевья.
Вчера я видел: съежившись в комок,
На дереве у моего окошка
Сидел хвостатый рыженький зверек
И чистился, чесался, точно кошка.
Лизал он шерстку белую брюшка,
Вертя проворной маленькой головкой.
И вдруг, услышав шорох, в два прыжка
На верхней ветке очутился ловко.
Меж двух ветвей повис он, словно мост,
И улетел куда-то без усилья.
Четыре лапы и пушистый хвост
Ему в полете заменяют крылья.
Моя сосна – его укромный дом
Иль временный привал среди кочевья.
Теперь я знаю: за моим окном
Не только мне принадлежат деревья!
Всё то, чего коснется человек,
Приобретает нечто человечье.
Вот этот дом, нам прослуживший век,
Почти умеет пользоваться речью.
Мосты и переулки говорят,
Беседуют между собой балконы,
И, у платформы выстроившись в ряд,
Так много сердцу говорят вагоны.
Давно стихами говорит Нева.
Страницей Гоголя ложится Невский.
Весь Летний сад – Онегина глава.
О Блоке вспоминают Острова,
А по Разъезжей бродит Достоевский.
Сегодня старый маленький вокзал,
Откуда путь идет к финляндским скалам,
Мне в сотый раз подробно рассказал
О том, кто речь держал перед вокзалом.
А там еще живет петровский век
В углу между Фонтанкой и Невою...
Всё то, чего коснется человек,
Озарено его душой живою.
Мы должны взять на прицел... трусов, у которых в сердце изгладился образ фюрера, а на стене нет его портрета.
Из выступления германского радио-комментатора Декпера-Шмидта
Некий немец Деккер-Шмидт,
Говоря по радио,
Соплеменников громит
В их последней стадии.
Заявляет он: «В стране
(Мыслимо ли это?)
Нет у многих на стене
Фюрера портрета!»
Говорят ему в ответ
Немцы – Ганс и Гретта:
«В нашем доме больше нет
Стенки для портрета!
Дом огнем объят у нас –
На него упал фугас!»
Положение едва ль
Может быть ужасней...
Но какую же мораль
Выведем из басни?
«Если дом у вас в огне,
То в открытом месте
На столбе иль на сосне
Фюрера повесьте!»
Дождь до заката, капли на закате
И ночью ветер. А в рассветный час
Аллея парка на высоком скате
Вся ожидала нас.
Под утро нет в аллеях никого.
Ты быстро шла до спуска, до беседки.
Волос, лица и платья твоего
Касались плачущие ветки.
Встающий день – осенний, голубой,
Тебя последним баловал приветом.
А я прощался с уходящим летом
И с лучшей летней радостью – с тобой.
---
Калитка в чаще – белые березы,
А частоколом выстроились ели.
Когда рассвет смахнул на ветви слезы?
Не спали ночь. Ходили в лес. Не подглядели.
К знакомой речке нас тропа вела,
Но мы как будто слышали впервые
И всплеск волны, и мерный скрип весла.
Пришли домой. Свежа постель. И спят родные.
