Овечья шерсть и шерсть верблюжья
Нужны для фронта как оружье.
В морозы теплое белье
Бойцу – и печка и жилье.
Лом железный соберем
Для мартена и вагранки,
Чтобы вражеские танки
Превратить в железный лом!
Распустился ландыш в мае
В самый праздник – в первый день.
Май цветами провожая
Распускается сирень.
Березовый кисель, друзья,
Березовая каша!
Коль будут вас пороть, друзья,
Вина в том будет ваша.
Скорее, доктор, пропиши
Больному Гитлеру «Виши»!
От русских Минеральных Вод
Болит у Гитлера живот.
Я не молод, – по портрету
Я сошел бы за юнца.
Вот пример, как может ретушь
Изменять черты лица.
Нужна нам отвага
Для первого шага.
А кто упадет, но рискнет на второй,
Тот дважды герой.
Ветрено в марте,
В апреле дожди –
В мае
Фиалок и ландышей жди!
Ослик, ослик дорогой,
Рот, пожалуйста, открой,
Затруби и загуди,
Всех лентяев разбуди.
Ну и соня – сын мой Джон.
Спать в штанах улегся он.
Башмачок он сбросил прочь,
А в другом проспал всю ночь.
– Мой генерал, в стекло бинокля
Вы посмотрите: фронт далек ли?
– Настолько близок он, увы,
Что я уже без головы!..
Шлем тебе на фронт из тыла
Кислых щей пакет –
Чтоб фашистам кисло было
От твоих побед.
Муха по небу летала,
Кувырком в трубу упала.
Ножки три недели
У нее болели.
К чему парады пышные?
В них нет у нас нужды.
Нужнее нам неслышные,
Но громкие труды.
Среди степей плывут суда,
Идут на север с грузом хлеба.
И степь, куда пришла вода.
Впервые отразила небо.
Когда выходит полная луна
Из облаков, я об одном жалею –
Что не видна другая сторона.
Удастся ль мне полюбоваться ею?
По склону вверх король повел
Полки своих стрелков.
По склону вниз король сошел,
Но только без полков.
У козы рогатой
Чудные козлята.
Но не хуже детки
У ее соседки.
Кто ты – пеший или конный,
Моторист, артиллерист?
Подкрепившись кашей пшенной,
Крепче с недругом дерись!
Пускай бегут и после нас,
Сменяясь, век за веком, –
Мир умирает каждый раз
С умершим человеком.
Чарди-Варли – свинопас.
Он свинью пасет у нас.
Стар ли Чарли или нет?
Чарли-Варли восемь лет.
Червяк дорогу сверху вниз
В огромном яблоке прогрыз
И говорит: «Не зря боролись!
Мы здесь открыли Южный полюс»
Ясным утром сентября
Хлеб молотят села,
Мчатся птицы за моря –
И открылась школа.
Рано в кровать,
Рано вставать –
Горя и хвори
Не будете знать.
Так много ласточек летало
Почти с тех пор, как мир стоит,
Но их не помнят, их не стало,
А эта ласточка летит.
У женщин в нашем городке
По двадцать пальцев на руке,
На каждой ножке двадцать пять,
Как сам ты можешь сосчитать.
Сверкая глазами, полковник-барон
Скомандовал: «Руки по швам!»
Но, видя, что чешется весь батальон,
Скомандовал: «Руки по вшам!»
На Красной площади трубач
Полкам играет сбор.
А конь под ним несется вскачь,
Летит во весь опор.
Трудно оленям
Бежать по ступеням.
Боюсь, что олени
Сломают колени.
Воробьи по проводам
Скачут и хохочут.
Верно, строчки телеграмм
Ножки им щекочут.
Дождь идёт и пыль толчёт,
Будто перец в ступке.
Все девчонки у ворот
Подбирают юбки.
Видишь, смотрят из гнезда
Два молоденьких дрозда.
Клюв покажет первый дрозд,
А второй покажет хвост.
Говорила мышка мышке:
– До чего люблю я книжки!
Не могу я их прочесть,
Но зато могу их съесть.
– Это кто упал? Сережа?
– Нет, не он, – его одежа.
– Что же стукнула одежа?
– В середине был Сережа.
Две медведицы смеются:
– Эти звезды вас надули!
Нашим именем зовутся,
А похожи на кастрюли...
Серый волк сидит в овраге,
Мокнут уши у бедняги.
Вылезет – посушит
Вымокшие уши.
– Где ты была сегодня, киска?
– У королевы у английской.
– Что ты видала при дворе?
– Видала мышку на ковре!
На крапиву
Не садись.
Если сядешь –
Не сердись!
Стыд и позор Пустякову Василию:
Он нацарапал на парте фамилию,
Чтобы ребята во веки веков
Знали, что в классе сидел Пустяков!
Есть у старушки телушка-пеструшка.
Травку в корзине ей носит старушка.
Бабушкин козлик не ходит со стадом
Бабушка кормит его виноградом.
Знаешь буквы А, Бе, Це?
Сидит кошка на крыльце,
Шьет штанишки мужу,
Чтоб не мерз он в стужу.
Сенокос идет в июле,
Где-то гром ворчит порой.
И готов покинуть улей
Молодой пчелиный рой.
Враги кричали: «Нет конца
У ленинградского кольца!»
Мечом рассек его боец –
И вот кольцу пришел конец.
Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет война.
Снежинки падали с небес
В таком случайном беспорядке,
А улеглись постелью гладкой
И строго окаймили лес.
Ясным утром сентября
Хлеб молотят села,
Мчатся птицы за моря,
И открылась школа.
Готовь подарки каждый дом,
Бойцов своих одень,
Дохни на фронт своим теплом
В холодный зимний день.
Пришел июнь.
«Июнь! Июнь!» –
В саду щебечут птицы.
На одуванчик только дунь –
И весь он разлетится.
Стебли трав, пробившись из земли,
Под плитой тяжелой не завяли,
Сквозь кору асфальта проросли
И глядишь – тюрьму свою взорвали.
Без музыки не может жить Парнас.
Но музыка в твоем стихотворенье
Так вылезла наружу, напоказ,
Как сахар прошлогоднего варенья.
Покойник
Был такой разбойник,
Такой подлец, мошенник, плут,
Что смерти вы его не верьте,
Покуда трупа не найдут!
Красиво пишет первый ученик,
А ты предпочитаешь черновик.
Но лучше, если строгая строка
Хранит веселый жар черновика.
Над городом осенний мрак навис.
Ветвями шевелят дубы и буки,
И слабые, коротенькие руки
Показывает в бурю кипарис.
В одно и то же время океан
Штурмует скалы севера и юга.
Живые волны – люди разных стран
О целом мире знают друг от друга.
Как лишний вес мешает кораблю,
Так лишние слова вредят герою.
Слова «Я вас люблю» звучат порою
Сильнее слов «Я очень вас люблю».
Кто создает, тот мыслит щедро.
Он не боится, что Земля
Скудеет, истощая недра
И хлебородные поля.
Как вежлив ты в покое и в тепле.
Но будешь ли таким во время давки
На поврежденном бурей корабле
Или в толпе у керосинной лавки?
Король с королевой послали слугу
Сорвать с небосвода цветную дугу.
Слуга отвечал: – Я за ней бы полез,
Да лестницы нет от земли до небес!
Мы принимаем всё, что получаем,
За медную монету, а потом –
Порою поздно – пробу различаем
На ободке чеканно-золотом.
К искусству нет готового пути.
Будь небосвод и море только сини,
Ты мог бы небо с морем в магазине,
Где краски продают, приобрести.
Как ни цветиста ваша речь,
Цветник словесный быстро вянет.
А правда голая, как меч,
Вовек сверкать не перестанет.
Рыхлый снег темнеет в марте.
Тают льдинки на окне.
Зайчик бегает по парте
И по карте
На стене.
Ласкают дыханье и радуют глаз
Кустов невысоких верхушки
И держат букеты свои напоказ,
Как держат ребята игрушки.
Даю вам честное слово:
Вчера в половине шестого
Я встретил двух свинок
Без шляп и ботинок.
Даю вам честное слово!
Немало книжек выпущено мной,
Но все они умчались, точно птицы.
И я остался автором одной
Последней, недописанной страницы.
Не погрузится мир без нас
В былое, как в потемки.
В нем будет вечное сейчас,
Пока живут потомки.
За несколько шагов до водопада
Еще не знал катящийся поток,
С каких высот ему сорваться надо.
И ты готовься совершить прыжок.
Замерзший бор шумит среди лазури,
Метет ветвями синеву небес.
И кажется, – не буря будит лес,
А буйный лес, качаясь, будит бурю.
На башни и московские дома
В трубу смотрели Гитлер с Муссолини.
Теперь Москва идет в Берлин сама
И без трубы видна уже в Берлине.
Дождись, поэт, душевного затишья,
Чтобы дыханье бури передать,
Чтобы легло одно четверостишье
В твою давно раскрытую тетрадь.
Наши козы белые
Рвали груши спелые,
Козы серые трясли,
Козы рыжие несли
В город продавать.
Старуха ворчала на внука:
– Уймись, иль возьмет тебя бука!
А чуть он подрос,
Он задал вопрос:
– А что эта бука за штука?
Часы за шумом не слышны,
Но дни и годы к нам приводят.
Выходит лето из весны
И в осень позднюю уходит.
Стала курица считать
Маленьких цыпляток:
Желтых пять
И черных пять,
А всего десяток.
Старайтесь сохранить тепло стыда.
Все, что вы в мире любите и чтите,
Нуждается всегда в его защите
Или исчезнуть может без следа.
Если бы в торт превратился весь мир,
В чернила – вода озер,
А все деревья – в зеленый сыр,
Какой это был бы сыр-бор!
Свиньи, склонные к бесчинству,
На земле, конечно, есть.
Но уверен я, что свинству
Человечества не съесть.
Рассеянный в Алма-Ата,
Принял за верблюда кота,
Сказал что за чудо!
Я видел верблюда,
Лизавшего кончик хвоста!
Расти, дружок, и крепни понемножку,
И помни, что живое существо
Перерасти должно хотя бы кошку,
Чтобы она не слопала его.
Том, Том, сын трубача,
Украл свинью и дал стрекача.
Украл он свинью и за это побит.
И вот он в слезах по дороге бежит.
Только ночью видишь ты вселенную.
Тишина и темнота нужна,
Чтоб на эту встречу сокровенную,
Не закрыв лица, пришла она.
Сменялись в детстве радугой дожди,
Сияньем солнца – сумрачные тени.
Но в зрелости не требуй и не жди
Таких простых и скорых утешений.
Сон сочиняет лица, имена,
Мешает с былью пестрые виденья,
Как волны подо льдом, под сводом сна
Бессонное живёт воображенье.
Днем барон сказал крестьянам:
«Шапку с головы долой!»
Ночью отдал партизанам
Каску вместе с головой.
Даже по делу спеша, не забудь:
Этот короткий путь –
Тоже частица жизни твоей.
Жить и в пути умей.
В чистом поле на ходу
Я нашел себе еду –
Не мясо, не рыбу,
Не хлеб и не сало.
Но скоро еда от меня убежала.
Мышь забралась к нам в кладовку,
Сыру сбросила головку,
Отщипнула крошку,
Увидала кошку –
И бежать!
Стала курица считать
Маленьких цыпляток:
Желтых пять
И черных пять,
А всего десяток.
У стола четыре ножки,
По две с каждой стороны,
Но сапожки
И калошки
Этим ножкам не нужны.
Где-то по дорожке
Бегают сапожки.
А в сапожках – ножки.
А на ножках – Колька.
Чудо, да и только!
Власть безграничная природы
Нам потому не тяжела,
Что чувство видимой свободы
Она живущему дала.
Солнце в марте ходит выше,
Горячей его лучи.
Скоро капать будет с крыши,
Закричат в саду грачи.
И час настал. И смерть пришла, как дело,
Пришла не в романтических мечтах,
А как-то просто сердцем завладела,
В нем заглушив страдание и страх.
На ворота без двора
Села птица без пера –
Не малиновка, не чиж, не скворец.
Лорд бездомный проходил,
Птицу в шляпу посадил
И поехал с ней пешком во дворец.
Как зритель, не видевший первого акта,
В догадках теряются дети.
И всё же они ухитряются как-то
Понять, что творится на свете.
Лают собаки!
В город во мраке
Идет попрошаек стая –
Кто в рваной одежке,
Кто в драной рогожке,
Кто в бархате и горностае.
Когда, как темная вода,
Лихая, лютая беда
Была тебе по грудь,
Ты, не склоняя головы,
Смотрела в прорезь синевы
И продолжала путь.
– Кому телят?
Кому телят?
Будь я не беден, а богат,
Я б не кричал: «Кому телят?
Кому телят?
Кому телят?..»
Пусть будет небом верхняя строка,
А во второй клубятся облака,
На нижнюю сквозь третью дождик льется,
И ловит капли детская рука.
Ни сил, ни чувств для ближних не щади.
Кто отдает, тот больше получает.
Нет молока у матери в груди,
Когда она ребенка отлучает.
Шла Марина с огорода,
Под кустом нашла удода.
А удод ей: – Ду-ду-ду,
Жить у вас я не бу-ду!
К старой бабке убегу,
Даст мне бабка творогу!
Определять вещам и людям цену
Он каждый раз предоставлял другим.
В театре жизни видел он не сцену,
А лысины сидящих перед ним.
Достоин чести юбиляр,
Но, к сожаленью, слишком стар.
Едва сидит он в кресле жестком.
Он мог гораздо веселей
Авансом справить юбилей,
Покуда был еще подростком.
Существовала некогда пословица,
Что дети не живут, а жить готовятся.
Но вряд ли в жизни пригодится тот,
Кто, жить готовясь, в детстве не живет.
Человечек с луны
Упал с вышины
И спросил, как пройти ему в Норич.
Купил он пирог
И горло обжег, –
Такую почувствовал горечь!
Старик Шекспир не сразу стал Шекспиром.
Не сразу он из ряда вышел вон.
Века прошли, пока он целым миром
Был в звание Шекспира возведен.
Играет кот на скрипке,
На блюде пляшут рыбки,
Корова взобралась на небеса.
Сбежали чашки, блюдца,
А лошади смеются.
– Вот, – говорят, – какие чудеса!
В сад я к бабушке пошел
И копейку там нашел.
Что купил я? Шапку, кепку,
А в придачу тряпку, щепку,
Ложку, плошку, шайку, лейку –
Все купил я за копейку!
Читатель мой особенного рода:
Умеет он под стол ходить пешком.
Но радостно мне знать, что я знаком
С читателем двухтысячного года!
Три очень милых феечки
Сидели на скамеечке
И, съев по булке с маслицем,
Успели так замаслиться,
Что мыли этих феечек
Из трёх садовых леечек.
Вышли мыши как-то раз
Поглядеть, который час.
Раз-два-три-четыре.
Мыши дернули за гири.
Вдруг раздался страшный звон –
Убежали мышки вон.
Однажды аист длинноногий
Лягушку встретил на дороге.
«Ох, не люблю вас, долговязых!»
Она проквакала, вздохнув.
«А я люблю вас, пучеглазых»
Сказал он, раскрывая клюв.
Мышка в кружечке зеленой
Наварила каши пшенной.
Ребятишек дюжина
Ожидает ужина.
Всем по ложечке досталось –
Ни крупинки не осталось!
Стали волк с козою петь,
А медведь –
В дуду дудеть.
Пиво варит им баран,
Кот отправился в чулан
Похозяйничать.
Три мудреца в одном тазу
Пустились по морю в грозу.
Будь попрочнее
Старый таз,
Длиннее
Был бы мой рассказ.
Рыхлый снег темнеет в марте,
Тают льдинки на окне.
Зайчик бегает по парте
И по карте
На стене.
В октябре, в октябре
Частый дождик на дворе.
На лугах мертва трава,
Замолчал кузнечик.
Заготовлены дрова
На зиму для печек.
По дороге, громыхая,
Едет кухня полковая.
Повар в белом колпаке,
С поварешкою в руке.
Он везет обед шикарный –
Суп с трубою самоварной.
Не проберет бойца мороз
И ветер ледяной.
Его согрел родной колхоз,
Одел завод родной.
Пусть наша русская пурга
В сосульку превратит врага!
Березка тонкая, подросток меж берез,
В апрельский день любуется собою,
Глядясь в размытый след больших колес,
Где отразилось небо голубое.
– Посмотри, у русских каша,
Будем кашу
Есть.
– Извините, каша наша
Не про вашу
Честь!
Искусство строго, как монетный двор.
Считай его своим, но не присваивай.
Да не прельстится шкуркой горностаевой
Роль короля играющий актер.
– Зачем не на страницах «Крокодила»
Ты норовишь печатать юмор свой?
– Мой друг, на кладбище не так видна могила,
Как где-нибудь на людной мостовой.
Ласточка проворная –
Перья сине-чёрные,
Рано, рано встала
И защебетала:
– Фидли, фидли, строю дом
Под застрехой, над окном.
Полли местечко
Нашла перед печкой
И пальчики в туфельках грела.
И вот она теткой
Наказана плеткой
За то, что чуть-чуть не сгорела.
Над прошлым, как над горною грядой,
Твое искусство высится вершиной,
А без гряды истории седой
Твое искусство – холмик муравьиный.
Питает жизнь ключом своим искусство.
Другой твой ключ – поэзия сама.
Заглох один – в стихах не стало чувства.
Забыт другой – струна твоя нема.
Мелькнув, уходят в прошлое мгновенья.
Какого бы ты счастья ни достиг,
Ты прошлому отдашь без промедленья
Еще живой и неостывший миг.
В октябре, в октябре
Частый дождик на дворе.
На лугах мертва трава,
Замолчал кузнечик.
Заготовлены дрова
На зиму для печек.
За лесом целый небосклон
Сияньем моря отражен.
И в самой светлой полосе
На узкой каменной косе,
От солнца близкого черна,
Дымится рощица одна.
О том, что жизнь – борьба людей и рока,
От мудрецов древнейших слышал мир.
Но с часовою стрелкою Востока
Минутную соединил Шекспир.
Чести золото не купит.
Честный чести не уступит.
Честь нужна ему, как свет.
Рад продать её бесчестный...
Но, как всякому известно,
У бесчестных чести нет.
Муравьишко в чаще
Дуб тяжелый тащит.
Эй, товарищи-друзья,
Выручайте муравья!
Коли нет ему подмоги,
Муравей протянет ноги.
Еще недавно дым змеился над трубой,
Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята...
За этот детский труп в траве перед избой
Любая казнь – дешевая расплата!
– Не дашь ли коня мне на завтрашний день?
– Мой конь захромал, перепрыгнув плетень.
– Ах, если б меня на базар он повез,
Я много бы дал за коня и овес.
– Ну, ежели так, жеребец мой хромой
Домчит тебя вмиг на базар и домой!
Ты меришь лестницу числом ее ступеней,
Без мебели трудней на глаз измерить зал.
Без лестницы чинов, без множества делений
Большим бы не был чином генерал.
Зверь в укротителе не должен чуять мясо.
Могучий лев испытывает страх
Перед неведомым, когда живою массой
У дрессировщика лежит он на плечах.
Мы любим в детстве получать подарки,
А в зрелости мы учимся дарить,
Глазами детскими смотреть на праздник яркий
И больше слушать, меньше говорить.
У ближних фонарей такой бездумный взгляд,
А дальние нам больше говорят
Своим сияньем, пристальным и грустным,
Чем люди словом, письменным и устным.
Жила-была старушка в дырявом башмаке.
И было у нее ребят, что пескарей в реке!
Она их выпорола всех, сварила им кисель
И, накормив их киселем, велела лечь в постель.
Баю-баю, детки
На еловой ветке.
Тронет ветер вашу ель
Закачает колыбель,
А подует во весь дух
Колыбель на землю бух.
Я прохожу по улицам твоим.
Где каждый камень – памятник героям.
Вот на фасаде надпись:
«Отстоим!»
А сверху «р» добавлено:
«Отстроим!»
Он взрослых изводил вопросом «Почему?»
Его прозвали «маленький философ».
Но только он подрос, как начали ему
Преподносить ответы без вопросов.
И с этих пор он больше никому
Не досаждал вопросом «Почему?».
Ты бойся долгих дней, когда пустой и мелкой
Становится душа и плоским разум твой, –
Как будто на часах нет стрелки часовой
И время мерится одной минутной стрелкой.
Желая вызвать чувство сожаления,
Предатель Квислинг пишет заявления
О том, что он в тюрьме теряет вес,
Пока в суде готовится процесс.
Пусть подождет предатель два-три месяца:
В последний раз ему придется взвеситься!
Человек – хоть будь он трижды гением –
Остается мыслящим растением.
С ним в родстве деревья и трава.
Не стыдитесь этого родства.
Вам даны до вашего рождения
Сила, стойкость, жизненность растения.
В искусстве с незапамятных времен
Царил классический, официальный тон
И простота была лишь театральной.
Но так в пути сдружился весь вагон,
Что формы строгие выбрасывает вон,
Как в летний день воротничок крахмальный.
Да будет мягким сердце, твердой – воля!
Пусть этот нестареющий наказ
Напутствием послужит каждой школе.
Любой семье и каждому из нас.
Как часто у тиранов на престоле
Жестоким было сердце, слабой – воля.
Вот лягушка на дорожке.
У нее озябли ножки.
Значит, ей нужны
Теплые штаны,
Суконные
Зеленые
В крапинку!
Бедный Робинзон Крузо!
Бедный Робинзон Крузо!
Он жилет себе сшил
Из шерсти и жил,
Чтобы прикрыть себе пузо.
Бедный Робинзон Крузо!
Бедный Робинзон Крузо!
Кто явится первый,
Приедет в карете,
В нарядной карете, на паре коней.
Второй – в таратайке,
На ослике – третий.
На чем же четвертый?
На паре свиней!
Дана лишь минута
Любому из нас.
Но если минутой
Кончается час,
Двенадцатый час, открывающий год,
Который в другое столетье ведет, –
Пусть эта минута, как все, коротка,
Она, пробегая, смыкает века.
Я видел озеро в огне,
Собаку в брюках на коне,
На доме шляпу вместо крыши,
Котов, которых ловят мыши.
Я видел утку и лису,
Что пироги пекли в лесу,
Как медвежонок туфли мерил
И как дурак всему поверил!
Я – зверёк
И ты – зверёк.
Я – мышонок,
Ты – хорёк.
Ты хитёр,
А я умён.
Кто умён,
Тот вышел вон.
Вечерний лес ещё не спит.
Луна восходит яркая.
И где-то дерево скрипит,
Как старый ворон каркая.
Всё этой ночью хочет петь.
А неспособным к пению
Осталось гнуться да скрипеть,
Встречая ночь весеннюю.
Костюм ефрейтора домашний
Довольно легок, строг и прост.
Он состоит из круглой башни
И пары пулеметных гнезд.
В таком наряде ходит дома
Немецкий фюрер в дни приема.
А шьет ему костюм стальной
Известный Крупп, мужской портной.
Надо родине помочь,
Братья-лесорубы.
Пусть дымят и день и ночь
Заводские трубы.
Пусть огнем – врагам назло –
Пышет кочегарка,
Чтобы стало нам тепло,
А фашистам – жарко!
Разбегайтеся, ручьи!
Растекайтесь, лужи!
Вылезайте, муравьи,
После зимней стужи!
Пробирается медведь
Сквозь лесной валежник,
Стали птицы песни петь,
И расцвёл подснежник.
Вот однокрылая сосна...
Прижатая к сосне-соседке,
Сухие, немощные ветки
Давно утратила она.
Зато единственным крылом
Она в метели и морозы
Прикрыла голый ствол березы.
И так стоят они втроем...
Очень мне нравится эта сторожка.
Все поезда в ней видны из окошка.
Справа и слева – деревья, кусты,
А на окошках – герани цветы.
Чей это домик? Не ваш и не мой.
Железнодорожный.
Двадцать седьмой.
Доктор Фауст, добрый малый,
Учит деток чем попало –
Розгой, плеткой, ремешком,
Палкой, скалкой, кулаком.
Пляшет школа в час урока
Из Британии в Марокко,
Из Марокко до Нью-Йорка –
Хоть куда загонит порка!
Давненько критика молчит
О нашей детской книжке.
– О детях, – критик говорит,
Я знаю понаслышке.
Я, – говорит, – не педагог,
Детей я изучить не мог,
А мне нужна конкретность...
С такого критика налог
Берите за бездетность!
Ведерко, полное росы,
Я из лесу принес,
Где ветви в ранние часы
Роняли капли слез.
Ведерко слез лесных набрать
Не пожалел я сил.
Так и стихов моих тетрадь
По строчке я копил.
Этот всадник –
Парень бравый.
Жучка – слева,
Мурка – справа.
Вдел он ноги
В стремена,
Едет к печке
От окна.
Есть детская кроватка
На самолете «ТУ».
Как дома, спят в ней сладко
Ребята на лету.
И мы пробили с вами
Немало туч насквозь,
Но спать над облаками
Нам в детстве не пришлось.
Недавно мне один журнал
Сатиру злую заказал:
В стихах рифмованных иль белых
О сочиненьях скороспелых.
Но так как скоро будет съезд,
То «в виде исключенья»
Журнал просил в один присест
Испечь стихотворенье.
Она не знает, что мертва.
Не нужно слез печали.
Так редко неба синева
Сияла ей в подвале.
Для девочки, что прожила
Семь лет в трущобе тесной,
Могила на краю села
Тиха, как рай небесный.
Она сидит у колыбели.
Ребенок дышит в сладком сне,
А за окном чернеют ели.
Снега темнеют; при луне.
На край покойной колыбели
Склонилась, дремлет, не поет.
Там, за окном, трепещут ели.
Лежат снега. Луна плывет.
Вольный ветер веет с моря,
Слышен мерный плеск реки,
В Ленинграде на «Авроре»
По снастям бегут флажки.
Так же веял ветер вольный,
Волны пенила Нева
В день, когда кипящий Смольный
Слушал Ленина слова.
Идут на горку Джек и Джилл,
Несут в руках ведерки.
Свалился Джек и лоб разбил,
А Джилл слетела с горки.
Заплакал Джек, а тетка Доб,
Склонившись над беднягой,
Спешит ему заклеить лоб
Коричневой бумагой.
Луна ушла. Её кочевья –
Меж серебристых, лёгких туч.
В туманный дол глядят деревья,
Как стадо ланей с горных круч.
А здесь над домом в беспорядке
Толпятся гнутые стволы.
Уснувший тис колеблет складки
Своей одежды – полной мглы.
В начале ночи озарилась
Небес далеких сторона.
Луна над холодом явилась,
Над зимним сумраком – луна.
Неслышным ветром закачало
Рой бескрылых мотыльков...
Но вот опять луна упала,
Как чайка, в пену облаков.
Король Пипин был очень мал,
Но выстроил дворец.
Из торта стены заказал,
А крыша – леденец.
Из пастилы сложили печь,
И был дворец готов.
А от мышей его стеречь
Приставили котов.
Проходит поезд бронированный
Глубокой ночью без огней.
Сидит в вагоне, как прикованный,
Злодей, боящийся людей.
Кочует фюрер по Германии,
От всех скрывая свой маршрут,
Но все равно без опоздания
Прибудет к станции Капут.
Так беззаботно, на лету
Он щедро сыплет трели,
Взвиваясь круто в высоту
С земли – своей постели.
Среди колосьев он живет.
Его домишко тесен,
Но нужен весь небесный свод
Ему для звонких песен.
У Кремля в гранитном Мавзолее
Он лежит меж флагов, недвижим.
А над миром, как заря алея,
Плещет знамя, поднятое им.
То оно огромное – без меры,
То углом простого кумача
Обнимает шею пионера,
Маленького внука Ильича.
Так много звезд теснится в раме
Меж переплетами окна.
Они сверкают вечерами,
Как золотые письмена.
В оконном тесном полукруге,
Припоминая, узнаешь
Многоугольники и дуги –
Вселенной огненный чертеж.
Скачет заяц бороздой,
У него карман пустой.
Катя к зайцу подошла,
Калача ему дала,
Подарила медный грошик,
Чтоб купил еды для крошек.
А купил он табаку,
Курит, лежа на боку.
Этакий бездельник!
Тётя Трот и кошка
Сели у окошка,
Сели рядом вечерком
Поболтать немножко.
Трот спросила: – Кис-Кис-Кис,
Ты ловить умеешь крыс?
– Мурр, – сказала кошка,
Помолчав немножко.
Цирюльник, цирюльник
Свинью нам постриг.
А сколько щетинок
Уйдет на парик?
Возьмет он полсотни
Щетинок свиньи,
И выйдет отличный
Парик для судьи.
Луна осенняя светла,
Аллея дремлет кружевная.
Природа глухо замерла,
Предчувствуя, припоминая.
Шуршанье листьев, вздох лесной –
Последний отзвук летней неги...
Но всё бледнеет пред луной –
Как бы в мечтах о первом снеге.
Писательский вес по машинам
Они измеряли в беседе:
Гений – на ЗИЛе длинном,
Просто талант – на «победе».
А кто не сумел достичь
В искусстве особых успехов,
Покупает машину «москвич»
Или ходит пешком. Как Чехов.
Полные жаркого чувства,
Статуи холодны.
От пламени стены искусства
Коробиться не должны.
Как своды античного храма –
Души и материи сплав, –
Пушкинской лирики мрамор
Строен и величав.
Едет важный
Мистер Морган.
Едет, едет
К нам на торг он.
На богатом
На седле,
На рогатом
На козле.
Дуют ветры в феврале,
Воют в трубах громко.
Змейкой мчится по земле
Легкая поземка.
Поднимаясь, мчатся вдаль
Самолетов звенья.
Это празднует февраль
Армии рожденье.
На всех фронтах фашистов бьют,
Громят их дни и ночи.
А Дитмар с Геббельсом поют:
«Зато наш фронт короче!»
Что ж сокращать – так сокращать
До самого Берлина.
Мы можем фронт вам обещать
Длиною в три аршина!
Подходит время к рождеству.
Жиреет белый гусь.
Кто целый гривенник мне даст,
За тех я помолюсь.
А если гривенника нет,
Подайте мне пятак.
А если нет и пятака,
Я помолюсь и так.
Пирог сидел на елке,
Пирог сидел на елке,
На елке, на иголке.
А спрыгнуть он не мог.
Но вот он спрыгнул с ели,
На землю спрыгнул с ели,
И тут его мы съели.
Наш праздничный пирог.
Прочь, гусята, от водицы,
Прочь, гусята, от воды!
Не мочите белых перьев,
Не наделайте беды.
Непослушные гусята
Не выходят из пруда,
Замочили пух и перья.
Ах, беда, беда, беда!
Однажды старушка
У нас в городке
Послала на мельницу
Мышку в мешке.
Но мельник ни разу
Мышей не молол,
А если молол,
То не брал за помол.
Сегодня лучший день весны,
сегодня Первомай!
Оркестры дальние слышны,
в цветных флажках трамвай...
Взлетает легкий красный шар
под самый небосклон,
пылают буйно, как пожар
полотнища знамен...
В одном краю такой был случай:
Гуляя как-то раз,
Набрел мудрец на куст колючий
И выцарапал глаз.
Но был на редкость он умен,
И, не сказав ни слова,
Забрел в другой кустарник он
И глаз вцарапал снова.
Школьник, школьник,
Что так рано
Ты спешишь
Сегодня в класс?
Ты всегда
Приходишь в восемь,
А теперь
Десятый час!
Человек ходил на четырех,
Но его понятливые внуки
Отказались от передних ног,
Постепенно превратив их в руки.
Ни один из нас бы не взлетел,
Покидая Землю, в поднебесье,
Если б отказаться не хотел
От запасов лишних равновесья.
Дай молочка, буренушка,
Хоть капельку – на донышко.
Ждут меня котята,
Малые ребята.
Дай им сливок ложечку,
Творогу немножечко.
Всем дает здоровье
Молоко коровье!
Таблица
Умножения
Достойна
Уважения.
Она всегда во всем права:
Чтоб ни случилось в мире,
А все же будет дважды два
По-прежнему четыре.
Затявкал маленький щенок.
Корова замычала.
От страха кот вскочил в челнок,
Поплыл куда попало.
Захлопал крыльями петух,
Запел что было мочи.
И на пол грохнулся пастух,
Проснувшись среди ночи.
Спросил меня голос
В пустыне дикой:
– Много ли в море
Растёт земляники?
– Столько же, сколько
Селёдок солёных
Растёт на берёзах
И ёлках зелёных.
Вот он – город под Москвой,
Озаренный светом.
Здесь не холодно зимой
И не жарко летом.
Каждый миг гудит рожок,
Слышен гул далекий.
И весенний ветерок
Обвевает щеки.
Бежит ёжик
Вдоль дорожек
Да скользит на льду.
Говорит ему лисица:
– Дай, переведу.
Отвечает серый ёжик:
– У меня две пары ножек.
Сам я перейду!
На ветвях заснули птицы,
Звезды в небе не горят.
Притаился у границы
Пограничников отряд.
Пограничники не дремлют
У родного рубежа:
Наше море, нашу землю,
Наше небо сторожат....
Шесть
Котят
Есть
Хотят.
Дай им каши с молоком.
Пусть лакают языком,
Потому что кошки
Не едят из ложки.
Кошка спрашивала кошку:
– Есть ли когти у кота?
– Что за вздор ты говоришь.
Без когтей поймай-ка мышь!
Кошка спрашивала кошку:
– Есть ли дети у кота?
– Ты стара да глуповата –
Мы с тобой его котята!
Бежит ежик
Вдоль дорожек
Да скользит на льду.
Говорит ему лисица:
– Дай, переведу.
Отвечает серый ежик:
– У меня две пары ножек.
Сам я перейду!
Карр! – Ворона прилетела
На дубовый сук.
– Карр! – Другая рядом села,
В бок соседку – тюк!
– Карр, соседка, купим сани,
Коли гроши есть в кармане.
Будем ездить мы с тобой
В Прагу из Либани.
Можно ль козам не бодаться,
Если рожки есть?
В пляс девчонкам не пускаться,
Если ножки есть?
За рога возьмем козленка,
Отведем на луг,
А девчонку за ручонку
В наш веселый круг!
Нет, постой, постой, постой,
Я разделаюсь с тобой!
Мой отец одним прыжком
Расправляется с быком.
Будет стыдно, если я
Не поймаю воробья.
Эй, вернись, покуда цел!
Мама! Мама! Улетел!..
Однажды двадцать пять портных
Вступили в бой с улиткой.
В руках у каждого из них
Была иголка с ниткой!
Но еле ноги унесли,
Спасаясь от врага,
Когда завидели вдали
Улиткины рога.
Эй, улитка,
Высунь рожки –
Дам я грошик
На лепешки.
Пятачок –
На табачок.
Высунь рожки
Хоть разок!
Тетя Тpотт и кошка
Сели y окошка.
Сели pядом вечеpком
Поболтать немножко.
Тpотт спpосила : «Кис-кис-кис,
Ты ловить yмеешь кpыс?»
...«М-мyp» – сказала кошка,
Помолчав немножко.
Из рук не выпуская спиц,
Спешит старуха-мать
Побольше мягких рукавиц
Для мальчиков связать.
Вдали от теплого жилья,
Там, где гудит метель,
Ночуют наши сыновья,
Закутавшись в шинель.
Нашу речку, словно в сказке,
За ночь вымостил мороз,
Обновил коньки, салазки,
Ёлку из лесу привез.
Ёлка плакала сначала
От домашнего тепла.
Утром плакать перестала,
Задышала, ожила.
Мы по снегам
Навстречу вьюгам
Тепло одетые
Идем.
Родной мороз
Нам будет другом,
А злому недругу –
Врагом!
В часы большого торжества
Прохладным ранним летом
Сияет вечером Москва
Незатемнённым светом.
Поёт на улице народ,
Шумит, ведёт беседы.
Так вот он – час, и день, и год
Свершившейся победы!
Весна приходит постепенно:
В полях неслышно тает снег,
Побег из ледяного плена
Готовят тайно воды рек.
Уж по ночам не те морозы,
И вот уже летит скворец
В свой домик на стволе березы…
Пришла Весна.
Зиме конец!
В полутьме я увидел: стояла
За окном, где кружила метель,
Словно только что с зимнего бала,
В горностаи одетая ель.
Чуть качала она головою,
И казалось, что знает сама,
Как ей платье идет меховое,
Как она высока и пряма.
Цветная осень – вечер года –
Мне улыбается светло.
Но между мною и природой
Возникло тонкое стекло.
Весь этот мир – как на ладони,
Но мне обратно не идти.
Еще я с вами, но в вагоне,
Еще я дома, но в пути.
Апрельский дождь прошёл впервые,
Но ветер облака унёс,
Оставив капли огневые
На голых веточках берёз.
Ещё весною не одета
В наряд из молодой листвы,
Берёзка капельками света
Сверкала с ног до головы.
Где вплотную, высок и суров,
Подступает к дороге бор, –
Ты увидишь сквозь строй стволов,
Словно в озере, дом и двор.
Так и тянет к себе и зовет
Теплым дымом домашний кров.
Не твоя ли здесь юность живет
За тремя рядами стволов?
Грянул гром нежданно, наобум –
Яростный удар и гул протяжный.
А потом пронесся легкий шум,
Торопливый, радостный и влажный.
Дождь шумел негромко, нараспев,
Поливая двор и крышу дома,
Шепотом смиряя буйный гнев
С высоты сорвавшегося грома.
Владеет морем полная луна,
На лоно вод набросившая сети.
И сыплет блёстки каждая волна
На длинный берег, спящий в бледном свете.
А кипарисы тёмные стоят
Над морем, не пронизаны лучами, –
Как будто от луны они таят
Неведомую ношу под плащами.
Все цветет по дороге. Весна
Настоящим сменяется летом.
Протянула мне лапу сосна
С красноватым чешуйчатым цветом.
Цвет сосновый, смолою дыша,
Был не слишком приманчив для взгляда.
Но сказал я сосне: «Хороша!»
И была она, кажется, рада.
В столичном немолкнущем гуде,
Подобном падению вод,
Я слышу, как думают люди,
Идущие взад и вперед.
Проходит народ молчаливый,
Но даже сквозь уличный шум
Я слышу приливы, отливы
Весь мир обнимающих дум.
– Эй, кузнец,
Молодец,
Захромал мой жеребец.
Ты подкуй его опять.
– Отчего не подковать!
Вот гвоздь,
Вот подкова.
Раз, два –
И готово!
Открываем календарь –
Начинается январь.
В январе, в январе
Много снегу на дворе.
Снег – на крыше, на крылечке.
Солнце в небе голубом.
В нашем доме топят печки.
В небо дым идет столбом.
Можно ль козам не бодаться
Если рожки есть?
В пляс девчонкам не пускаться,
Если ножки есть?
За рога возьмем козленка,
Отведем на луг,
А девчонку за ручонку –
В наш веселый круг!
Меня волнует оклик этот вещий.
Доверено часам – бездушной вещи
Участвовать во всех делах людей
И, возвещая время с площадей,
Служить работе, музыке, науке,
Считать минуты встречи и разлуки.
И все, что нам не удалось успеть,
На полуслове прерывает медь.
Чистой и ясной свечи не гаси,
Милого, юного сына спаси.
Ты подержи над свечою ладонь,
Чтобы не гас его тихий огонь.
Вот он стоит одинок пред тобой
С двадцатилетней своею судьбой.
Ты оживи его бедную грудь.
Дай ему завтра свободно вздохнуть.
Преодолев столетий косность,
Мы покорили целину
И в целину другую – в космос –
Взметнули новую луну.
С тех пор, как спутник из металла
Кругом обходит шар земной,
Никто не скажет, как бывало:
«Ничто не ново под луной!»
Небо. Море.
Море. Небо.
Позабудешь о земле, –
Словно ты на ней и не был,
Век провел на корабле.
Но когда впотьмах на койку
Заберешься, как в жилье,
Видишь землю, землю только,
Только землю. Да ее.
– Кума,
Ты к нам?
– К вам, к вам,
К вам, к вам!
К воде скачу.
Ловить хочу.
– А кого, кого, кума?
– Карпа, рака и сома.
– Как поймаешь, дашь ли нам?
– Как не дать? Конечно, дам!
Не подтрунивай над чертом, –
Годы жизни коротки,
И загробные мученья,
Милый друг, не пустяки.
А долги плати исправно.
Жизнь не так уж коротка, –
Занимать еще придется
Из чужого кошелька!
Я сижу на скамье у обрыва,
А внизу в темноте подо мной
Плещет море широкой, ленивой
И по-рыбьи холодной волной.
Но вдали показались, блистая, –
В этой тьме ничему не сродни, –
Как на бархате брошь золотая,
В два ряда бортовые огни.
Вверх лети, малютка,
Высоко.
Не робей, малютка,
Мать недалеко.
Веселей улыбнись,
Смейся, а не плачь,
Вверх и вниз,
Вверх и вниз
Прыгай, словно мяч.
Мой отец – степной шакал
Пищу сам себе искал.
Далеко в стране песчаной
Провожал он караваны
И в пустыне при луне
Громко плакал в тишине.
Ел он кости и объедки,
А теперь живет он в клетке.
От дождя он здесь укрыт
И всегда бывает сыт.
По небу голубому
Проехал грохот грома,
И снова всё молчит.
А миг спустя мы слышим,
Как весело и быстро
По всем зелёным листьям,
По всем железным крышам,
По цветникам, скамейкам,
По вёдрам и по лейкам
Стеклянный дождь стучит.
Вот портфель,
Пальто и шляпа.
День у паны
Выходной.
Не ушел
Сегодня
Папа.
Значит,
Будет он со мной.
Дуйте,
Дуйте,
Ветры,
В поле,
Чтобы мельницы
Мололи,
Чтобы завтра
Из муки
Испекли нам
Пирожки!
Собираем в августе
Урожай плодов.
Много людям радости
После всех трудов.
Солнце над просторными
Нивами стоит.
И подсолнух зернами
Черными
Набит.
По небу голубому
Проехал грохот грома,
И снова всё молчит.
А миг спустя мы слышим,
Как весело и быстро
По всем зелёным листьям,
По всем железным крышам,
По цветникам, скамейкам,
По вёдрам и по лейкам
Весёлый дождь стучит.
Апрель, апрель!
На дворе звенит капель.
По полям бегут ручьи,
На дорогах лужи.
Скоро выйдут муравьи
После зимней стужи.
Пробирается медведь
Сквозь лесной валежник.
Стали птицы песни петь,
И расцвел подснежник.
Злодей замучил мать и дочь
Спалил их двор и дом
И, торопясь, уходит прочь
С награбленным добром.
Но нет тропинок, нет путей,
Не скрыться никуда
Убийце женщин и детей
От грозного суда.
Колышутся тихо цветы на могиле
От легкой воздушной струи.
И в каждом качанье негнущихся лилий
Я вижу движенья твои.
Порою печальна, подчас безутешна,
Была ты чужда суеты
И двигалась стройно, неслышно, неспешно,
Как строгие эти цветы.
Я знаю, что огромное число
Людей и мне и всем необходимо,
Чтобы вокруг рождалось и цвело
И хлопотливо проходило мимо.
Как омывает море в тот же час
И берег Севера, и берег Юга,
Так, если много, много, много нас,
Весь мир мы видим в сердце друг у друга.
Трепал сегодня ветер календарь.
Перелистал последнюю неделю,
Пересмотрел июнь, потом январь,
А вслед за тем перелетел к апрелю.
Мелькнуло два иль три счастливых дня,
Но не открыл он ни единой даты,
Не вызывавшей в сердце у меня
Воспоминаний горестной утраты.
У обезьянки цирковой,
По имени Мавруша,
Есть медвежонок – не живой,
А сделанный из плюша.
И хорошо, что не живой,
А сделанный из плюша:
Его порой вниз головой
Несет гулять Мавруша.
Или, взобравшись на карниз,
Его роняет носом вниз.
– Гриша, Гриша, дай мне нож.
– Ты обратно не вернешь.
– Дай-ка, Гриша, карандаш.
– Ты обратно не отдашь.
– Гриша, Гриша, дай резинку.
– Ты откусишь половинку.
– Гриша, Гриша, дай чернил.
– Ты бы сбегал и купил.
Вошли с тобою мы на Садовой
В дождем омытый троллейбус новый.
Скрипел он кожей, еще упругой,
Шуршал резиной, надутой туго.
Как в двери новой своей квартиры,
Смеясь, в троллейбус шли пассажиры.
И был наполнен вагон весенний
Дыханьем свежей, тугой сирени.
Дыхание свободно в каждой гласной,
В согласных – прерывается на миг.
И только тот гармонии достиг,
Кому чередованье их подвластно.
Звучат в согласных серебро и медь.
А гласные даны тебе для пенья.
И счастлив будь, коль можешь ты пропеть
Иль даже продышать стихотворенье.
Все умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.
Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет – наперекор всему, –
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.
Возраст один у меня и у лета.
День ото дня понемногу мы стынем.
Небо могучего синего цвета
Стало за несколько дней бледно-синим.
Все же и я, и земля, мне родная,
Дорого дни уходящие ценим.
Вон и береза, тревоги не зная,
Нежится, греясь под солнцем осенним.
Как хорошо, что с давних пор
Узнал я звуковой узор,
Живущий в пении органа,
Где дышат трубы и меха,
И в скрипке старого цыгана,
И в нежной дудке пастуха.
Он и в печали дорог людям,
И жизнь, которая течет
Так суетливо в царстве буден,
В нем обретает лад и счет.
Прекрасная леди влюбилась в свинью.
– Послушай, любезный мой друг,
Ты счастлива будешь со мной, как в раю! –
А свинка ответила: – Хрюк!
– Тебе я построю серебряный хлев,
Кормить тебя буду из рук.
В постель ты уляжешься, сытно поев! –
А свинка ответила: – Хрюк!
Старый заяц сено косит,
А лиса сгребает.
Муха сено к возу носит,
А комар кидает.
Довезли до сеновала.
С воза муха закричала:
– На чердак я не пойду,
Я оттуда упаду,
Ноженьку сломаю,
Буду я хромая!
– Ты скажи, барашек наш,
Сколько шерсти ты нам дашь?
– Не стриги меня пока.
Дам я шерсти три мешка:
Один мешок –
Хозяину,
Другой мешок –
Хозяйке,
А третий – детям маленьким
На тёплые фуфайки.
На ветке сидел воробей-озорник.
Чирикал-чирикал: чирик да чирик!
Подкрался мальчишка с пращой к воробью.
– Сейчас, – говорит он, – тебя я убью.
Достану я дрожжи, достану муку
И в тесто тебя, воробей, запеку!
Но в тесто попасть воробей не хотел,
Чирикнул-чирикнул и прочь улетел.
Под деревом – какая благодать!
Под деревом со всей его листвою,
Готовой каждый миг затрепетать,
Подобно рою птиц над головою.
Под деревом сижу на склоне дня
И вспоминаю дальние кочевья.
И в шуме этих листьев для меня
Шумят давно забытые деревья.
Под деревом хотел бы я найти
Заслуженный покой в конце пути.
Нет, нелегко в порядок привести
Ночное незаполненное время.
Не обкатать его, не утрясти
С пустотами и впадинами всеми.
Не перейти его, не обойти,
А без него грядущее закрыто...
Но вот доходим до конца пути,
До утренней зари – и ночь забыта.
О, как теперь ничтожен, как далек
Пустой ночного времени комок!
Сегодня старый ясень сам не свой, –
Как будто страшный сон его тревожит.
Ветвями машет, шевелит листвой,
А почему, – никто сказать не может.
И листья легкие в раздоре меж собой,
И ветви гнутые скрипят, друг с другом споря.
Шумящий ясень чувствует прибой
Воздушного невидимого моря.
Года четыре был я бессмертен,
Года четыре был я беспечен,
Ибо не знал я о будущей смерти,
Ибо не знал я, что век мой не вечен.
Вы, что умеете жить настоящим,
В смерть, как бессмертные дети, не верьте.
Миг этот будет всегда предстоящим -
Даже за час, за мгновенье до смерти.
Два дня проживший мотылек
Дает сегодня в школе
По географии урок
Трем бабочкам и моли.
Он говорит: «Светило дня
Вокруг Земли вращается.
Ну, а Земле вокруг меня
Вращаться полагается.
Важнейшую на свете роль
Играют бабочки и моль!»
Африканец молодой
Обливается водой.
Вымыл голову и ухо –
И в лоханке стало сухо.
Для хорошего слона
Речка целая нужна.
Уберите-ка
Лоханку,
Принесите-ка
Фонтанку!
Случается нередко, что слепой
Заметит больше, чем увидит зрячий.
Слепой и зрячий горною тропой
Спускались вниз и спор вели горячий.
Нащупав палкой камень на пути,
Слепой успел преграду обойти.
А зрячий не заметил дынной корки
И покатился кубарем с горы...
У горцев на Кавказе с той поры
Есть поговорка: «Зрячий, но не зоркий!»
Эта страница
Красного цвета.
Красное солнце.
Красное лето.
Красная площадь
Флаги полощет.
Что же на свете
Лучше и краше?
Разве что дети
Веселые наши!
– Кажись, пожар? –
Спросил Захар.
– А что горит? –
Промолвил Тит.
– Соседний дом. –
Сказал Пахом.
– Туши пожар! –
Кричит Макар.
– Уж потушили! –
Сказал Василий.
Расквакалась лягушечья семья
Весенней ночью меж болотных кочек,
Как вдруг раздался звонкий молоточек,
Работающий в горле соловья.
И думал я: какой он молодец –
Ночной певец.
Как может петь он на лесной опушке
На свой особый соловьиный лад,
Когда кругом болтают и галдят
Бессчетные болотные лягушки.
Не для того, чтоб жить, он ест и пьет, –
Во всем он алчно ищет наслажденья,
Ни святости любви не признает,
Ни платы за любовь – деторожденья.
На склоне лет бесплоден он, как мул,
Плоть износил, хоть он ее и нежил,
Дух оскорбил, природу обманул
И прожил жизнь, как будто бы и не жил.
Жил-был человечек кривой на мосту.
Прошёл он однажды кривую версту.
И вдруг на пути меж камней мостовой
Нашёл потускневший полтинник кривой.
Купил за полтинник кривую он кошку,
А кошка кривую нашла ему мышку.
И так они жили втроём понемножку,
Покуда не рухнул кривой их домишко.
Все лучшее ты отдавала даром,
Делилась счастьем и душевным жаром,
Нежданным кладом, что нашла сама,
Игрой живого, быстрого ума,
Делилась хлебом, воздухом и светом,
Дарила всех заботой и советом,
Дарила просто, весело, шутя,
Рассыпанных сокровищ не жалея, –
Так, как дарить умеет только фея
И радостное, доброе дитя.
Робин-красношейка сел на старый клен.
Вверх полезла кошка, вниз спустился он.
Вниз полезла кошка – он взлетел опять.
Сел на клен и говорит: – Можешь ли поймать?
Робин сел на крышу, с крыши на карниз.
Вверх полезла кошка, да слетела вниз.
Робин по карнизу скачет – скок да скок.
Кошка смотрит снизу, лижет правый бок.
