Гулом восстаний, на эхо помноженным

Гулом восстаний, на эхо помноженным,
Об этом дадут настоящий стих,
А я
Лишь то, что сегодня можно,
Скажу о деле 26-ти

I
Нас
больше европейцев –
на двадцать сто.
Землею
больше, чем Запад,
Но мы –
азиатщина,
мы –
восток.
На глотке
Европы лапа.
В Европе
женщины
радуют глаз.
Мужчины
тают
в комплиментных сантиментах.
У них манишки,
у них газ.
и пушки
любых миллиметров и сантиметров.
У них –
машины.
А мы
за шаг,
с бою
у пустынь
и у гор взятый,
платим жизнью,
лихорадками дыша.
Что мы?!
Мы – азиаты.
И их рабов,
чтоб не смели мычать,
пером
обложил
закон многолистый.
У них под законом
и подпись
и печать.
Они – умные,
они – империалисты.
Под их заботой
одет и пьян
закон:
»закуй и спаивай!»;
они культурные,
у них
аэропланы,
и газ,
и пули сипаевы.

II
Буржуй
шоферу
фыркнет: «Вези!»
Кровь
бакинских рабочих –
бензин.

Приехал.
Ковер –
павлин рассиянный –
ему
соткали
рабы-персиане.
Буржуй
садится
к столу из пальмы –
ему
в Багдадах
срубили и дали мы.

Ему
кофейку вскипятили:
«Выпейте,
для вас
на плантациях
гибли в Египте!»

Ему молоко –
такого не видано –
во-всю
отощавшая Индия выдоена.

Попил;
и лакей
преподносит, юрок,
сигары
из содранной кожи турок.

Он сыт.
Он всех,
от индуса
до грузина,
вогнал
в пресмыкающиеся твари,
чтоб сияли
витрины колониальных магазинов,
громоздя
товар на товаре.

III
Гроза
разрасталась со дня на̀ день.
Окна дворцов
сыпались, дребезжа.
И первым
с Востока
на октябрьской баррикаде
встал Азербайджан.

Их знамя с нами –
рядом борются.
Барабаном борьбы
пронесло
волю
веками забитых горцев,
волю
низов нефтяных промысло́в.

Сила
мильонов
восстанием била –
но тех,
кто умел весть,
борьбой закаленных,
этих было –
26.

В кавказских горах,
по закавказским степям
несущие
трудовую ношу –
кому
из вас
не знаком Степан?
Кто
не знал Алешу?

Голос их –
голос рабочего низа.
Слова́ –
миллионов слова́.
Их вызов –
классу буржуев вызов,
мысль –
пролетариата голова.

Буржуазия
в осаде нищих.
Маузер революции
у ее виска.
Впервые
ее
распухшую пятернищу
так
зажала
рабочая рука.

IV
Машина капитала.
Заработало колесо.
Забыв
и обед и жен,
Тиг Джонсу
депеши слал Моллесон,
Моллесону
писал Тиг Джонс.

Как все их дела,
и это вот
до точки
с бандитов сколото.
Буржуи
сейчас же
двинули в ход
предательство,
подкуп
и золото.

Их всех
заманили
в тюремный загон
какой-то
квитанцией ложненькой.
Их вывели ночью.
Загнали в вагон.
И всем объявили:
– заложники! –

Стали
на 207-й версте,
на насыпь
с площадок скинув.
И сотен винтовок
огонь засвистел –
стреляли в затылок и в спину.

– Рука, размахнись,
раззудись, душа!
Гуляй,
правосудие наше!
Хрипевших
били,
прикладом глуша.
И головы
к черту с-под шашек!

Засыпав чуть
приличия для,
шакалам
не рыться чтоб слишком, –
вернулись
в вагон
и дрались,
деля
с убитых
в крови барахлишко.

V
Буржуи,
воздайте помогшим вам!
(Шакал
помог покончить.)
На шею
шакалу –
орден Льва!
В 4 плеча
погончик!

Трубку
па̀сти каждой в оскал!
Кокарду
над мордою выставь!
Чем не майоры?
Чем не войска
для империалистов?!

VI
Плач семейный –
не смочит платочки.
Плач ли
сжатому в боль кулаку?!
Это –
траур
не маленькой точки
в карте,
выбившей буквы –
«Баку».

Не прощающим взором Ганди –
по-иному,
индусы,
гляньте!
Пусть
сегодня
сердце корейца
жаром
новой мести греется.

Тряпку
с драконом
сними и скатай,
знамя
восстания
взвивший Китай!

Горе,
ливнем пуль
пройди по праву
по Сахарам,
никогда
не видевшим дождей.
Весь
трудящийся Восток,
сегодня –
в траур!
Ты
сегодня
чтишь
своих вождей.

VII
Никогда,
никогда
ваша кровь не остынет, –
26 –
Джапаридзе и Шаумян!
Окропленные
вашей кровью
пустыни
красным знаменем
реют,
над нами шумя.

Вчера –
20.
Сегодня –
100.
Завтра
миллионом станем.
Вставай, Восток!
Бейся, Восток –
одним
трудовым станом!

Вы
не уйдете
из нашей памяти:
ей
и века – не расстояние.
Памятней будет,
чем камень памятника,
свист
и огонь восстания.

Вчера –
20.
Сегодня –
100.
Завтра
миллионом станем!
Вставай!
Подымись, трудовой Восток,
единым
красным станом!

Даешь мотор!
Тяп да ляп –
не выйдет корабль,
а воздушный –
и тому подавно.
Надо,
чтоб винт
да чтоб два крыла б,
чтоб плыл,
чтоб снижался плавно.

А главное –
сердце.
Сердце – мотор.
Чтоб гнал
ураганней ветра.
Чтоб
без перебоев гудел,
а то –
пешком
с трех тысяч
метров.

Воробьи,
и то
на моторах скользят.
Надо,
сердце чтоб
в ребра охало.
А замолк
мотор –
и лететь нельзя.
И на землю
падает
дохлый.

Если
нужен
мотор
и для воробья,
без него
обойдутся
люди как?
Воробей
четверку весит,
а я –
вешу
пять с половиной
пудиков.

Это мало еще –
человечий вес.
А машина?
Сколько возьмет-то?!
Да еще
и без бомб
на войну
не лезь,
и без мины,
и без пулемета.

Чтоб небо
летчик
исколесил,
оставляя
и ласточку сзади, –
за границей
моторы
в тысячи сил
строят
тыщами
изо дня на̀ день.

Вот
и станут
наши
лететь в хвосте
на своих
ходынских
гробах они.
Тот же
мчит
во весь
тыщесильный темп –
только
в морду
ядром бабахнет.

И гудят
во французском небе
«Рено»,
а в английском
«Рольс-Ройсы».
Не догонишь
их,
оседлав бревно.
Пролетарий,
моторами стройся!

Если
враз
не сберешь –
не сдавайся, брат,
потрудись
не неделю одну ты.
Ведь на первом
моторе
и братья Райт
пролетали
не больше минуты.

А теперь –
скользнут.
Лети, догоняй!
Только
тучи
кидает от ветра.
Шпарят,
даже
не сев
в течение дня,
по четыреста
– в час! –
километров.

Что̀ мотор –
изобрел
буржуйский ум?
Сами
сделали
и полетали?
Нет,
и это чудо
ему
по заводам
растил
пролетарий.

Эй,
рабочий русский,
в чем затор?
Власть
в своих руках
держа, вы –
втрое лучший
должны
создать мотор
для защиты
рабочей державы.

Вот
уже
наступает пора та –
над полями,
винтом тараторя,
оплываем
Рязань
да Саратов
на своем,
на советском
моторе.

Русский
часто
любит
«жить на авось» –
дескать,
вывезет кривая.
Ты
в моторном деле
«авоськи» брось,
заграницы
трудом
покрывая.

По-иному
поставь
работу.
Сам
к станку
приставься ра̀ненько.
Каждый час
проверь
по НОТу.
Взрасти
слесарей
и механиков...

Чтоб скорее
в счастье
настали века,
коммунисты
идут к которым,
ежедневно
потей
и корпи, «Икар»,
над родным
советским
мотором.

Пролетарии,
помните
это лишь вы:
землю
взмыли,
чтоб с птицей сравняться ей.
Так дружней
за мотор
возьмись, «Большевик», –
это
сердце
всей авиации.

Надо –
сердце.
Сердце – мотор,
чтоб гнал
ураганней ветра,
чтоб
без перебоев гудел,
а то –
пешком
с трех тысяч
метров.

Надо,
чтоб винт
да чтоб два крыла б,
чтоб плыл,
чтоб снижался плавно.
Тяп да ляп –
не выйдет корабль,
а воздушный –
и тому подавно.

Домой!
Уходите, мысли, во-свояси.
Обнимись,
души и моря глубь.
Тот,
кто постоянно ясен –
тот,
по-моему,
просто глуп.

Я в худшей каюте
из всех кают –
всю ночь надо мною
ногами куют.
Всю ночь,
покой потолка возмутив,
несется танец,
стонет мотив:

«Маркита,
Маркита,
Маркита моя,
зачем ты,
Маркита,
не любишь меня...»
А зачем
любить меня Марките?!
У меня
и франков даже нет.
А Маркиту
(толечко моргните!)
за сто франков
препроводят в кабинет.

Небольшие деньги –
поживи для шику –
нет,
интеллигент,
взбивая грязь вихров,
будешь всучивать ей
швейную машинку,
по стежкам
строчащую
шелка́ стихов.

Пролетарии
приходят к коммунизму
низом –
низом шахт,
серпов
и вил, –
я ж
с небес поэзии
бросаюсь в коммунизм,
потому что
нет мне
без него любви.

Все равно –
сослался сам я
или послан к маме –
слов ржавеет сталь,
чернеет баса медь.
Почему
под иностранными дождями
вымокать мне,
гнить мне
и ржаветь?

Вот лежу,
уехавший за во́ды,
ленью
еле двигаю
моей машины части.
Я себя
советским чувствую
заводом,
вырабатывающим счастье.

Не хочу,
чтоб меня, как цветочек с полян,
рвали
после служебных тя́гот.
Я хочу,
чтоб в дебатах
потел Госплан,
мне давая
задания на́ год.

Я хочу,
чтоб над мыслью
времен комиссар
с приказанием нависал.
Я хочу,
чтоб сверхставками спе́ца
получало
любовищу сердце.

Я хочу
чтоб в конце работы
завком
запирал мои губы
замком.
Я хочу,
чтоб к штыку
приравняли перо.
С чугуном чтоб
и с выделкой стали
о работе стихов,
от Политбюро,
чтобы делал
доклады Сталин.

«Так, мол,
и так...
И до самых верхов
прошли
из рабочих нор мы:
в Союзе
Республик
пониманье стихов
выше
довоенной нормы...»