Стихи Самуила Маршака о войне

Овечья шерсть и шерсть верблюжья
Нужны для фронта как оружье.

В морозы теплое белье
Бойцу – и печка и жилье.

Лом железный соберем
Для мартена и вагранки,
Чтобы вражеские танки
Превратить в железный лом!

Скорее, доктор, пропиши
Больному Гитлеру «Виши»!
От русских Минеральных Вод
Болит у Гитлера живот.

– Мой генерал, в стекло бинокля
Вы посмотрите: фронт далек ли?
– Настолько близок он, увы,
Что я уже без головы!..

Шлем тебе на фронт из тыла
Кислых щей пакет –
Чтоб фашистам кисло было
От твоих побед.

Кто ты – пеший или конный,
Моторист, артиллерист?
Подкрепившись кашей пшенной,
Крепче с недругом дерись!

Сверкая глазами, полковник-барон
Скомандовал: «Руки по швам!»
Но, видя, что чешется весь батальон,
Скомандовал: «Руки по вшам!»

Враги кричали: «Нет конца
У ленинградского кольца!»
Мечом рассек его боец –
И вот кольцу пришел конец.

Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет война.

Готовь подарки каждый дом,
Бойцов своих одень,
Дохни на фронт своим теплом
В холодный зимний день.

Покойник
Был такой разбойник,
Такой подлец, мошенник, плут,
Что смерти вы его не верьте,
Покуда трупа не найдут!

Днем барон сказал крестьянам:
«Шапку с головы долой!»

Ночью отдал партизанам
Каску вместе с головой.

По дороге, громыхая,
Едет кухня полковая.
Повар в белом колпаке,
С поварешкою в руке.

Он везет обед шикарный –
Суп с трубою самоварной.

Не проберет бойца мороз
И ветер ледяной.
Его согрел родной колхоз,
Одел завод родной.

Пусть наша русская пурга
В сосульку превратит врага!

Еще недавно дым змеился над трубой,
Пекла хозяйка хлеб и бегали ребята...
За этот детский труп в траве перед избой
Любая казнь – дешевая расплата!

Я прохожу по улицам твоим.
Где каждый камень – памятник героям.
Вот на фасаде надпись:
«Отстоим!»
А сверху «р» добавлено:
«Отстроим!»

Костюм ефрейтора домашний
Довольно легок, строг и прост.
Он состоит из круглой башни
И пары пулеметных гнезд.

В таком наряде ходит дома
Немецкий фюрер в дни приема.
А шьет ему костюм стальной
Известный Крупп, мужской портной.

Надо родине помочь,
Братья-лесорубы.
Пусть дымят и день и ночь
Заводские трубы.

Пусть огнем – врагам назло –
Пышет кочегарка,
Чтобы стало нам тепло,
А фашистам – жарко!

Из рук не выпуская спиц,
Спешит старуха-мать
Побольше мягких рукавиц
Для мальчиков связать.

Вдали от теплого жилья,
Там, где гудит метель,
Ночуют наши сыновья,
Закутавшись в шинель.

В часы большого торжества
Прохладным ранним летом
Сияет вечером Москва
Незатемнённым светом.

Поёт на улице народ,
Шумит, ведёт беседы.
Так вот он – час, и день, и год
Свершившейся победы!

Злодей замучил мать и дочь
Спалил их двор и дом
И, торопясь, уходит прочь
С награбленным добром.

Но нет тропинок, нет путей,
Не скрыться никуда
Убийце женщин и детей
От грозного суда.

Мы победили царство зла,
И, как сказал товарищ Сталин,
Победа не сама пришла,
А мы ее завоевали.

Победа наша. Столько дней
В промозглой сырости походов,
В горячих мастерских заводов,
В боях мы думали о ней.

И вот гремят ее раскаты.
Москва ликует в этот час –
Как будто затемненье снято
С открытых лиц, счастливых глаз.

То из Крыма, то из Рима
Отступает битый враг,
Треском лжи и тучей дыма
Прикрывая каждый шаг.

Есть на свете выраженье:
«Все пути приводят в Рим».
Мы внесли бы предложенье
Заменить его другим.

Зверь ползет к своей берлоге,
И теперь наш путь один:
Все тропинки, все дороги,
Все пути ведут в Берлин!

Фашистских армий оборона
Была у Волги и у Дона.
Потом прошла по Белоруссии,
Затем была в Восточной Пруссии.

А передвинулась сюда –
В зал Нюрнбергского суда.
Сидят в траншее адвокаты,
Сжимая перья-автоматы.

Но им не вычеркнуть пером,
Что вырублено топором.
И нет на свете красноречья
Краснее крови человечьей.

Приказом Геббельса в империи
Закрыты цирки и зверинцы.
Жокеи служат в кавалерии,
Канатоходцы – пехотинцы.

Жонглеры-клоуны отправлены
В ряды немецкой авиации,
Чревовещатели оставлены
При министерстве информации.

А укротители Германии
Из львиных клеток и слоновников
Назначены для обуздания
Германских генерал-полковников.

Не надо
Меча на музейном столе.
Да будет героям наградой
Незыблемый мир на Земле.

Пусть больше не станет ареной
Воздушных боев небосвод
И воем зловещим сирены
Не гонят в подвалы народ.

И словом и делом сражаться
За мир и свободу свою
Живущих зовут Волгоградцы,
Стоявшие нáсмерть в бою.

Этот добрый
Человечек
Заказал себе медаль:
«Мне зарезанных
Овечек
И барашков
Очень жаль».

Как известно,
У медали
Есть другая сторона,
И на ней мы прочитали
Роковые письмена:
«Не нужна мне кровь овечья,
А нужна мне человечья!»

Между трупов,
Как в мертвецкой,
Гитлер с Геббельсом
Бродили.
Вдруг чуть слышно
По-немецки
Черепа заговорили:

– Мы на Гитлера
Сердиты
И за то,
Что мы убиты,
И за то,
Что он в газете
Сократил нас на две трети!

«Мой Фриц, сокровище мое,
Пиши нам о своем здоровье,
Пришли нам теплое белье,
Хотя бы залитое кровью.

Его могу я постирать.
Оно малютке пригодится...»
Так пишет женщина и мать,
Достойная подруга Фрица.

Когда устраивал погром
Фашист, клейменный смертным знаком,
Незримо с ним врывалась в дом
Она - с кошелкой и рюкзаком.

Гитлер войскам разослал свой приказ,
Полный коротких решительных фраз:
«Если покинул позицию полк, –
Значит, нарушил он воинский долг».
«Если дивизия с поля бежит,
То осужденью она подлежит».

Жалко, что Гитлер к такому приказу
Не приписал откровенную фразу:
«Сам я при случае тоже сбегу,
Если, конечно, сбежать я смогу!

Где-то в высокой траве за двором
Спрятал я маленький аэродром».

Громко квакают лягушки:
– Ах, сестрицы и подружки
Почему германский асс
Третью ночь тревожит нас?

Три фашистских самолета
Бомбы сбросили в болото.
На хвостах чернела свастика.
Разбомбили головастика,
Погубили двадцать жаб.
Тут болото, а не штаб!

Отвечает им лягушка,
Пучеглазая старушка:
– Потому фашистский асс
По ночам штурмует нас,
Что боится метких пушек.
Вот и губит он лягушек.

Пришел к фашистам Дед-Мороз
В укромное местечко
И говорит: «Я вам принес
Чудесное колечко...

Мое колечко из пеньки,
Но всех других прочнее.
Оно просторно для руки,
Но вам как раз по шее!

Ушел сорок четвертый год,
Приходит сорок пятый.
Он вам кольцо на память шлет
В счет будущей расплаты...»

В подушку фюрер спрятал нос
И толстый Геринг – тоже.
Такой ужасный Дед-Мороз
Прошел у них по коже!

Увидев каплю крови алой
На пальце у ребенка, мать
Жалела, дула, целовала.
– Пройдет! Не надо горевать.

Теперь окрашен нашей кровью
Уже не палец, а висок,
И не подушка в изголовье,
А твердый камень и песок.

Закрыл глаза нам сон глубокий
В походе – на путях войны.
Нам только ветер гладит щеки,
С родной примчавшись стороны.

И хорошо, что на чужбину
К нам не придет старуха-мать…
Ах, чем теперь помочь ей сыну?
Поднять? Подуть? Поцеловать?

Статьи сдавал он в свой журнал,
Как немец, аккуратно.
И каждый раз при этом врал
В печати непечатно.

Но, притупив перо своё,
Он пишет на прощанье:
– «Одно последнее враньё,
И кончено сказанье».

Он просит, опуская взгляд,
Пардона у народа:
– «Не я в ошибках виноват,
А, так сказать, природа».

Конечно, в этом спору нет,
Виновна та природа,
Что породить могла на свет
Подобного урода!

Из Нюрнберга, где ждут процесса,
На днях известье пришло о том,
Что у фашиста Рудольфа Гесса
Отшибло память перед судом...

Как сообщает об этом пресса,
Забыл он десять последних лет.
В разбитом сердце Рудольфа Гесса
Воспоминаний о прошлом нет!

Забыл, что звали его Рудольфом,
Забыл свой город, свою страну.
Забыл, как с другом своим Адольфом
Он мировую зажег войну.

На все былое легла завеса...
Но не избегнет злодей суда.
Пусть злая память Рудольфа Гесса
Исчезнет скоро – и навсегда!

Позвал я внука со двора
К открытому окну.
– Во что идет у вас игра?
– В подводную войну!

– В войну? К чему тебе война?
Послушай, командир:
Война народам не нужна.
Играйте лучше в мир.

Ушел он, выслушав совет.
Потом пришел опять
И тихо спрашивает: – Дед,
А как же в мир играть?..

Ловя известья, что с утра
Передавал эфир,
Я думал: перестать пора
Играть с войной, чтоб детвора
Играть училась в мир!

На площади опустошенной
Разрушен вражеским огнем
Приветливый, многооконный,
С цветами в окнах детский дом.

Что в мире может быть печальней
Полуразрушенных печей
На месте прежней детской спальни,
Среди обломков кирпичей.

В золе я видел мячик детский,
А рядом школьную тетрадь.
Ее примял сапог немецкий,
Оставив грязную печать.

Нет преступления бесцельней,
Бессмысленней злодейства нет.
За детский дом, сожженный в Ельне, –
В Берлине, Мюнхене и Кельне
Дадут преступники ответ.

Москва – в огнях, Берлин – в огне
Недаром Первый Белорусский
Громил оплот германо-прусский –
Гнездо зачинщиков войны.

Недаром Первый Украинский
Ворвался в лабиринт берлинский,
С другой ударив стороны.

Соединясь, они Берлину
Несли возмездье в этот день
За Беларусь, за Украину,
За черный пепел деревень!

---

Во время залпов в честь победы
Обрывок дружеской беседы
Случилось ночью слышать мне:
«Москва – в огнях, Берлин – в огне!»

Гитлер вымолвит в Берлине:
«Муссолини, куш!» –
Ляжет в Риме Муссолини,
Толст и неуклюж.

Если Гитлер скажет резко:
«Мой Трезор, ату!» –
Вихрем мчится Антонеску
С плеткою во рту.

Если Гитлер палку бросит,
Говоря: «Апорт!» –
Маннергейм ее приносит,
Радостен и горд.

У стола сидят собачки,
Образуя круг,
Ждут какой-нибудь подачки
Из хозяйских рук.

Но обещанные кости
Ест хозяин сам,
Только плети, только трости
Оставляя псам.